Страница 89 из 167
Например, если кто-то делал неожиданный ход, в ответ было очень хорошо с задумчивостью затянуть, глядя на доску: «Вот хтой-то с го-орочки спустился…» Если и впрямь получа– лось в точку, сделавший ход партнер мог подхватить со второй или с третьей строки, и тогда уже оба хором дотягивали: «Он-на с ума меня сведет…» И смеялись.
Самому же делающему резкий ход, явно долженствующий обострить ситуацию непредсказуемым образом – как правило, такие ходы предварительно обдумывались столь долго, что про– тивник успевал сообразить, какой именно выпад назревает, и поэтому ждал, изнывая: ну, давай же, наконец! – следовало, взявшись за фигуру и подняв ее, громко и решительно сказать: «Если вино налито, его следует выпить!» И поставить со сту– ком на новое место.
И смеялись.
Еще очень неплохо было цитировать фрау Заурих из «Сем– надцати мгновений»: «Я сейчас буду играть защиту Каро-Канн, только вы мне не мешайте». Это действительно было очень за– бавно и очень по-домашнему. Как правило, реплика доставалась Малянову, потому что он играл слабее. Маленький уютный Глу– хов немедленно оттопыривал челюсть, изображая умное и воле– вое лицо Штирлица, и задушевно сообщал, цитируя тот же фильм: «Из всех людей на свете я больше всего люблю стари– ков, – и ласково гладил себя по лысине, – и детей», – и де– лал широкий жест в сторону начавшего седеть Малянова.
Как правило, получалось смешно.
Малянов играл слабее и не любил окончаний партий – чем бы партии ни оканчивались. Если выигрывал Глухов, ему стано– вилось неприятно от того, что он такой дурак и опять лопух– нулся. Если же Глухов проигрывал – иногда бывало и такое все же – Малянову тоже становилось неприятно. Возникало у него смутное ощущение собственной нечестности, непорядочности – будто он, сам того не желая, смухлевал; ведь выиграть должен был Глухов, он же лучше играет!
Малянову нравился сам процесс. Ненапряженное, нетороп– ливое – они никогда не играли с часами – общение; доска поз– воляла молчать, если говорить не хотелось или в данный мо– мент было не о чем, и в то же время совершенно не препятс– твовала беседе, если вдруг проскакивала некая искра, и пос– реди игры возникало желание что-то рассказать или обсудить. Ни малейшей светскости, ни малейшей принужденности – посвис– тывай себе сквозь зубы, перебирай освященные временем шутки, за каждой из которых на невесомых крылышках прилетают целые сонмы воспоминаний и ассоциаций, прихлебывай чаек и не пы– тайся выдернуть из мозгов больше, чем в них есть…
Но на этот раз все получилось несколько иначе.
У Глухова было сумеречно, как всегда. Горела верхняя люстра, и горел у столика торшер – но углы терялись, и теря– лись в далеком темном припотолочье стеллажи с книгами и все– возможными восточными бонбошками. Но все равно видно было, сколько на них пыли; цветная бумага фонариков стала одинако– во серой. Лупоглазые нецкэ немо глядели сверху на бродящих по дну квартиры людей.
Под висящим на выцветших обоях ксилографическим оттис– ком надписи, сделанной знаменитым каллиграфом династии то ли Сун, то ли Мин, звали его, вроде бы, Ма Дэ-чжао, а может, Су Дун-по – говоря по совести, Малянов терпеть не мог всего этого восточного мяуканья и пуканья и толком никогда не мог ничего запомнить; значили эти четыре здоровенные закорюки «Зал, соседствующий с добродетелью», но уж как это произно– сится, пардон! – на журнальном столике, втиснутом между дву– мя обращенными друг к другу продавленными, наверное, еще до войны кожаными креслами, вместо обычной доски с уже расстав– ленными к маляновскому приходу фигурами стояли блюдо с мини– атюрными бутербродами, две изрядные стопки и непочатая бу– тылка водки.
Глухов за те пять недель, что они не виделись, каза– лось, рывком одряхлел. Руки он прятал в карманах длинной, сильно протершейся на локтях кофты с красиво завязанным на пузе поясом, но, когда они обменивались рукопожатием, Маля– нов почувствовал, что пальцы у Глухова ледяные. И, кажется, дрожат.
– Добрый вечер, Дима, – сказал Глухов сипловато. – У меня есть мысль, подкупающая своей новизной: давайте-ка се– годня всосем со скворчанием. А? Как вам?
Малянов совсем разлюбил теперь это дело. Во времена оны добрая толика доброго вина или водчонки была очень неплоха для раскрепощения фантазии и любви. Становилось горячо, ве– село, ярко и цветно, и ничто не мешало и не давило, и опять казалось, будто лучшее впереди. Нынче раскрепощать стало не– чего. А пить, чтобы просто забыться, было в самом прямом смысле опасно – до какого-то момента еще контролируешь себя, а потом уже ни за что не хочется вновь вспоминать, на каком ты свете; и тогда можно выпить море.
– Ну если по граммульке, – уклончиво сказал Малянов.
Но Глухов, видимо, в душе уже настроился.
– Разумеется, по граммульке! – ответил он с подозри– тельной готовностью и дрожащими – теперь это ясно было видно
– пальцами в два ловких движения сорвал с бутылки пробку.
– У вас что-то случилось? – осторожно спросил Малянов, подходя к столику.
– У нас у всех случилось одно и то же, – ответил Глухов невнятно – он сосредоточенно разливал. – Да вы присаживай– тесь, присаживайтесь, Дмитрий! Что вы, как неродной…
Малянов утвердился на разноголосо поющем, бугристом внутри себя сиденье. Глухов сел напротив. Кресло явно было ему велико; Малянову вечно представлялось, как Глухов, такой же маленький, как теперь, но розовый и невинный, яко анге– лок, весь в аккуратных и ухоженных белокурых локонах, в мат– роске а-ля невинно убиенный цесаревич сидит, подобрав под себя ножки, в этом самом кресле и запоем читает в подлиннике «Повесть о Гэндзи» – а в соседней комнате пап, потрясая га– зетой, с первой страницы которой тяжело свешивается аршинно набранное восторженное, долгожданное «Война объявлена!!!», горячо обсуждает с мам перспективы наступления Самойлова в Восточной Пруссии…
– Не отравимся? – спросил Малянов. Глухов понюхал из горлышка.
– Шут его знает… вроде не должны.
Всосали по первой; Глухов и впрямь коротко заскворчал, а потом потянулся к бутербродам, взял один и шумно понюхал ломтик ветчины. Горячий гладкий сгусток медленно пропуте– шествовал по внутренностям Малянова и завис в животе, прият– но согревая, как зависшее в зените полуденное солнце. Хоро– шо, что дома пообедал, не так развезет, подумал Малянов.