Время учеников 1

– Мария! Маменька у вас?

В отличие от деда Шухарта. Стефан Норман всегда начинал разговор первым.

– Да, у нас.

– Языком молотит, как всегда?

– Беседует с мамой, – дипломатично ответила Мария. Те– бя, тормоз, мне еще не хватало, подумала она.

– О чем?

Мария пересказала содержание разговора матери со стару– хой Норман.

– Так-так, – сказал Стефан. – Старая стерва сделала вы– воды из происходящего с точностью до наоборот… Послушай, Мария, у меня к тебе есть просьба. Объясни ей суть. О том, что в нашем доме бардачишь ты, можешь не рассказывать. Пусть виновником буду один я. Все равно ведь ты делаешь все это по моей просьбе.

Мария подумала и ответила:

– Я не могу объяснить ей суть. Такая новость будет для нее слишком крутой.

– Тогда грохни старуху. – Слова сыпались, как песок в песочных часах, – равнодушно и размеренно. – Ведь ты можешь и это.

Да, подумала Мария, это я могу и могу очень чулково. Но неужели мама родила меня только для того, чтобы я помогала давно умершим и убивала живых!

– Прикончи ее сам.

– Но ты же знаешь, какое у меня тело. Пока я воткну в нее перо, она тысячу раз проснется и когти рванет.

– А может, после твоей попытки ничего больше и не пот– ребуется. Она или просто испугается, или сшурупит, в чем прикол. И в том и в другом случае она тебя о тп ус ти т .

– Как бы не так!.. Она и раньше-то не шибко шурупила, а уж теперь от радости и вовсе что-либо соображать перестала. Впрочем, главное совсем не в этом. Как я ей в глаза посмот– рю, когда она умрет?! Пусть я и не люблю мать, но убивать собственными руками не стану.

– Я убивать твою мать тоже не стану, – сказала Мария.

– Как же ей объяснить, что мне мое возвращение домой не нравится?

– Уйди на подзарядку и больше не появляйся.

– Если бы… – Голос Стефана стал печальным. – Мы же над собой не властны. Пока она этого желает, я снова и снова буду к ней возвращаться. Окажись я стариком, как твой дед, мне бы, может, и улыбалось, что я кому-то нужен. Даже в та– ком виде… – В голос вернулось ожесточение. – Но меня она и при жизни своими заботами достала!

– Тогда напиши ей письмо, – сказала Мария. – И отвали от меня! Я не стану грохать твою мать. И разбрасывать вещи у вас в доме больше не буду. Потому что это совсем не детские шалости, как кажется твоей матери.

– Погоди, Мария… – Стефан хотел продолжить уговоры, но она из гн ал а его из своего сознания .

А внизу две озабоченные своими детьми женщины уже про– щались.

– Пойду я, – сказала старуха Норман. – Посмотрю, что он там за это время натворил. Знаешь, Гута, оказывается, еще есть для чего жить!

Мать закрыла за нею дверь. В доме вновь наступила тиши– на. Мария перевела дух и вернулась к учебникам. Тишина дли– лась минут пять, а потом раздался привычный командирский го– лос:

– Веточки корявые, куда это ты собрался? А ну-ка ло– жись!

– Мне надо, – сказал папа.

– Уж больно часто ты к ней бегать стал!.. Теперь-то я понимаю, почему она так желала, чтобы я отправилась в Зону.

– Ничего ты не понимаешь. И не поймешь никогда. Пусти!

– Не пущу!

– Пусти! Не к ней я.

– Тогда тем более не пущу.

– Пусти меня, сука! – взревел папа.

Послышался шум – похоже, что-то упало.

Хлопнула дверь. Потом загудел привод гаражных ворот, и заурчал двигатель старого «лендровера».

И тут мать закричала внизу заячьим голосом:

– Мари-и-и-я-а-а!

Мария выскочила из комнаты, ссыпалась вниз по лестнице.

Мать полулежала в прихожей, опираясь правой рукой об пол, а левой держась за грудь. Платье на груди было разорва– но.

– Останови его, Мария! Останови отца, ради Бога! Ведь ты же можешь это сделать! Я знаю!

Когда тебе нужно, ты все знаешь, подумала Мария. Но я не властна над людьми. Потому что способность остановить че– ловека – как и способность убить его – вовсе не равнозначна власти над ним. Гораздо важнее умение побудить его к дейс– твию. Или к мыслям.

– Могу. – Она принялась поднимать мать с пола. – Но разве это то, что отцу сейчас нужно?

– Да он же в Зону поехал! В Зону!!! Понимаешь ты это?

– Понимаю. Вставай. Смотри, синяк какой.

У Гуты задрожали губы, затряслись руки.

– Да будьте же вы прокляты, выродки! – сказала она. – Боже! За что меня судьба наградила таким мужем? За что дала дочку, которая родного отца спасти не желает? За что? Чем я провинилась перед тобой, Господи Всемогущий? Неужели тем, что любила их? Неужели тем, что всегда прощала мужа и всегда ждала его? Неужели тем, что захотела увидеть свою дочь обыч– ным человеком?

На этот раз мама жалела не ее, Марию, а саму себя. И это оказалось еще большим влетом. Потому что от той привыч– ной жалости ехала крыша, а от этой прихватило ливер. И сер– дечная боль оказалась гораздо страшнее головной. Потому что раньше хотелось плакать, а теперь захотелось умереть.

Мать жалела себя, а ее, Марию, ненавидела. Эта нена– висть все и решила. В Марию неудержимо хлынули с ил ы .

Сон пришел мгновенно.

Она стояла в «белой яме», перед тем самым «надувным ша– риком», который так и не сумел сделать из Мартышки Марию. Да, он как бы наградил Мартышку клевой мордашкой, острым умом и крутой фигурой. Однако вот выясняется, что для того, чтобы стать Марией, клевой мордашки, острого ума и крутой фигуры мало. Нужно, чтобы в тебе было еще кое-что. И чтобы много чего не было. К примеру, хотя бы умения разговаривать с ожившими покойниками. И дара слышать людей за звуконепро– ницаемыми стенами. И способности видеть их на расстоянии.

А Мария, оказывается, видела. Вон он, папка, мчится на «лендровере», сжав побелевшими пальцами руль. В глазах его нет страха смерти. Там только восторг от того, что он снова идет на «рыбалку». И томное ожидание, как будто он спешит к своей любимой женщине. На мать он такими глазами никогда не смотрел. И на тетку Дину Барбридж наверняка не смотрел. Впрочем, на тетку Дину он никогда бы и не стал так смотреть. Тетка Дина была для него живой игрушкой. Как для нее, Марии, сталкеры в детских снах. Так что ничем она, Мария, от своего папки не отличается. Пусть он и не способен на те чудеса, на которые способна дочь. Зато он как бы умел делать мать счастливой. Пусть и на время. Только это было раньше. До то– го, как она, Мартышка, стала казаться всем Марией. Он умел. А она не сумеет. Всего через пять минут папка достигнет ро– зовой прозрачной полусферы. И тогда за мать станет отвечать она. И ляжет на ее сердце груз непосильной материной жалости к самой себе. Груз, которого не выдержит никакой ливер. Даже ливер. Мартышки.