Время учеников 1

– Не нравишься ты мне сегодня, Мария! – проговорила Гу– та.

– Спасибо за совет, дед! – с ка за ла Мария (дед любил, когда она благодарила его) и проговорила: – Все нор– мально, мама, я уже успокоилась. Пойду к себе. И не жалей ты меня, ради всех святых! У меня голова раскалывается от вашей жалости.

Гута только рот распахнула. Да так и осталась стоять с распахнутым ртом, держа в побелевших пальцах тарелку с недо– еденной пиццей.

Алкогольные пары в гостиной сгустились – хоть топор ве– шай, – и потому Мария направилась к дальней лестнице. Мимо двери в гостиную пробралась, задержав дыхание и сделав все, чтобы папка с Гуталином ее не увидели. Пусть эти два тормоза играют в пьяные игры из своего прошлого. От их игр, по край– ней мере, никто не калечится и не умирает. Не то что в ее забавах с живыми куклами!.. Впрочем, наверное, она наговари– вает на себя. Тысячу фунтов, наговаривает! Ведь гибли же лю– ди и до того, как она стала засыпать в сказки!

Она заглянула в комнату к деду. Дед гранитной глыбой сидел у стола, смотрел в распахнутое настежь окно. Там, вда– ли, над крышами домов, над деревьями, над проводами высоко– вольтной линии электропередач, светилась розовым верхушка полусферы – граница закрывшейся от людей Зоны. С того дня, как она закрылась («заблокировалась», говорит дядя Дик), Ма– рии перестали сниться ее любимые сны.

Мария подошла к деду, коснулась рукой холодного плеча. Дед начал разворачивать башню, чтобы посмотреть на внучку, но этого пришлось бы ждать минут пять, не меньше, – тело де– да было гораздо более медленным, чем его мысли. Мария ждать не стала. Захочется с ним п ог ов ор ит ь , она сможет это сделать и из своей комнаты. Первым же дед разговора не начинал никогда.

В детской была жарень – мать забыла опустить жалюзи, и майское солнце уже успело нагреть комнату. Мария включила кондиционер, скинула джинсы и футболку и, оставшись в одних трусиках, посмотрела на себя в зеркало. Нет, парни правы. Классная телка! Во всяком случае, покруче Дины Барбридж. Мо– жет, надо носить блузку с глубоким вырезом да почаще наги– баться?.. Блузки с вырезом не было, и она просто нагнулась перед зеркалом. Так было еще круче, и, повеселевшая, Мария плюхнулась на кровать.

Раньше она думала, что, если станет как бы совсем пло– хо, можно будет удрать из города. Податься, например, в За– горье. Или и вовсе в Европу умотать. Для нее-то, Марии Шу– харт, закон об эмиграции – не помеха. Попробовали бы ее за– держать!..

Но два года назад ее бывший класс (вернее, один из быв– ших) отправился на экскурсию. Поехали в провинциальную сто– лицу королевства. Все чин-чинарем, под крышей из двух «мер– седесов» с ооновцами (вернее, под присмотром, чтобы никто не вздумал сбежать, ищи потом ребенка в чужом городе). Школьни– ки узнали, как живут люди в нормальном городе. Но сделали они это без Марии Шухарт. Потому что Мария Шухарт заорала от жуткой боли, едва автобус выехал из Хармонта. Пришлось оо– новцам и учителю останавливать автобус, вызывать «скорую», звонить Шухартам домой. Слава Иисусу, папка тут же примчался на «лендровере» и не дал положить дочку в больницу…

Впрочем, папка находился в таком же положении. Пытался он уже уехать из города, миновав военные заслоны. Об этом он рассказывал только матери, но Мария тогда уже умела с лы ша ть . Не отпустила папку Зона. Даже из города не позволила выехать, головной болью загнала назад, чуть не от– пал папка… Возможно, мать бы Зона и выпустила, но та без папки да Марии как бы сама уезжать никуда не собиралась. Ясен перец, для Шухартов у Зоны-матушки был свой собственный закон об эмиграции.

Мария вздохнула, полежала еще некоторое время, потом встала, оделась и села за учебники.

Занималась она всегда увлеченно. Наверное, поэтому и не заметила, как уплелся «засосавший» Гуталин. А вот как приш– вартовался к крыльцу трезвый дядя Дик, у сл ыш ал а .

4. ГУТА ШУХАРТ, 26 ЛЕТ, ЗАМУЖЕМ, ДОМОХОЗЯЙКА

Когда Гута позвонила в дверь Барбриджева дома, открыла ей Дина. Распахнула дверь и одарила гостью таким взглядом, что Гуту оторопь взяла. Можно подумать, она пришла к этой гладкокожей сучке денег просить!.. Ничего не оставалось, как заявить столь гостеприимной хозяйке:

– Не бойся, я к вам не за деньгами!

Та в долгу не осталась, ухмыльнулась ехидненько:

– А Рэд сюда тоже не всегда насчет денег прибегал.

И улыбка у нее сделалась такая, что и сомнений возник– нуть не могло, за чем именно сюда прибегал Рэд. Только врет она, стерва грудастая, цену себе набивает… Впрочем, может, и не врет. На такие телеса не позарится разве что гомик. Или полный импотент. А Рэд – ни то и ни другое. Так что перес– пать с этой стервой он вполне мог. Но переспать – вовсе не значит любить. Тут у Рэда на первом месте всегда была она, Гута… Впрочем, нет, Гута у него была на втором месте, а на первом – единственная его настоящая страсть, Зона, Зона-ма– тушка. Рэд ведь тоже однолюб…

Как бы то ни было, но продолжать разговор с красоткой на повышенных тонах Гута не решилась. Когда обращаешься к Барбриджам с просьбой, о собственном гоноре лучше всего по– забыть. Хотя бы на четверть часа… И она позабыла.

Сперва, впрочем, она хотела пойти к Дику Нунану.

Он был симпатяга-парень. Когда Рэдрика посадили в пос– ледний раз, Дик стал единственным, кто навещал их с Мартыш– кой и давал денег в долг. А ведь прочие знакомые тогда на Гуту вообще плевать хотели. В обычное-то время они хотя бы Рэда побаивались, а тут принялись на соломенной вдове отыг– рываться вовсю… «Ну что, допрыгался твой Рыжий, сука! Те– перь узнаешь, почем фунт лиха! На панель пойдешь… А лучше выблядка своего туда отправь!..»

И приходилось терпеть, опускать глаза к земле, чтобы не видели твоей ненависти. Или поворачиваться и уходить. Чтоб не видели слез… Только однажды не удержалась. Это когда управляющий совсем допек. Сказала только: «Погоди, сволочь бледнорожая! Вот вернется Рэд, яйца тебе оторвет! По одному. Чтоб дольше мучился!..» Как ни странно, помогло. Долго потом к ней не подходил. Тогда-то она и сообразила, что ее мужа многие боятся всерьез.