Время учеников 1

Тысячу лет они сидели обняв друг друга, и тоска посте– пенно уходила из Гутиного сердца.

Потом продолжали пить чай. Гута по-прежнему прислушива– лась к звукам на улице. А потом Эллин сказала:

– Радуйся, что твоя дочь не похожа на человека. Гово– рят, позавчера на Третьей улице убили сына Счастливчика Кар– тера. Он был мальчишкой, самым обычным мальчишкой. Соседские ребята не боялись с ним играть. А потом в течение двух дней пятеро детей оказались в больнице. С переломами. Кто с каче– лей упал, кто на лестнице оступился, кто-то и вообще на ров– ном месте поскользнулся. И мальчишку повесили, прямо во дво– ре, на качелях…

– А полиция? – с ужасом прошептала Гута.

– Полиция? – Старая Эллин пожала плечами. – Полиция, разумеется, убийц не нашла. Никто из соседей ничего не ви– дел. – Она разломила печенье. – У полицейских тоже есть де– ти. Некоторые из них болеют. Поэтому полицейских вполне мож– но понять… Говорят, на Третьей улице существовал тайный Комитет по защите детей от влияния Зоны.

А ведь она вовсе не испытывает к Мартышке жалости, со– образила вдруг Гута. Зачем же она ходит в наш дом? Может, она тоже член какого-нибудь тайного Комитета?.. По защите детей от Мартышки?..

Сердце Гуты тревожно сжалось.

Какое счастье, что в нашем старом доме ни с кем из со– седей не случилось ничего необычного, подумала она. Какое счастье, что мы так вовремя оттуда уехали! Потому что я бы не удивилась, если бы необычное случилось… Как она сказа– ла? Грехи родительские произрастают в детях… Вот только знать бы заранее, грешим мы или нет? Но больше я никогда не пожелаю, чтобы Мартышка стала обыкновенной девочкой.

Старая Эллин, задумавшись, приканчивала вторую чашку. На улице вновь зашумела машина. И вновь, вопреки Гутиному страху и Гутиной надежде, проехала мимо. Телефон и дверной звонок хранили бездушное молчание.

– Я ведь зачем к вам заглядываю… – сказала вдруг со– седка. – Старик-то ваш неживой бродит туда-сюда. Может, ког– да и Стефана моего с собой приведет. Лишь разочек бы уви– деть. Хотя, говорят, возвращаются только те, кого похоронили по-божески…

Она посмотрела Гуте в глаза – сплошное ожидание на ли– це. Ни страха, ни надежды в нем не было. Такое лицо никак не могло принадлежать члену тайного Комитета по защите детей от Мартышки, и потому Гута сказала:

– А что, возьмет и приведет! Ведь нам с Рэдом и в голо– ву не приходило, что папаня вернется…

Они выпили еще по чашке. И еще. Машины мимо дома больше не проезжали, и вокруг было тихо. Как в могиле.

А, уходя, старая Эллин сказала:

– Душу свою не терзай. И нервы мужу не трепли. Терпи, раз уж за сталкера вышла. И Богу молись. Я-то не молилась, не верила тогда. Уж потом… Может, Бог-то меня и покарал.

Гута молча заперла дверь.

Всю ночь она промаялась в ненавистной тишине. Утром зашла к Мартышке. Дочь тут же проснулась, подняла голову, глянула на мать невидящим взором.

– Доброе утро, Мария! – сказала Гута, привычно не ожи– дая ответа.

– Я спала не в сказке, – произнесла вдруг Мартышка. Словно проскрипела ступенька на лестнице.

– Так не говорят, – заметила Гута, с трудом сдерживая желание погладить дочь по голове: от этой ласки шерсть у Мартышки вставала дыбом, и Гуту било электрическим током. – Надо говорить: «Сказка мне не снилась».

– Я спала не в сказке, – упрямо проскрипела Мартышка. И отвернулась.

Гута, высоко задрав подбородок – чтобы сдержать слезы,

– на цыпочках вышла из детской.

А через полчаса возле калитки скрипнул тормозами дол– гожданный Рэдов «лендровер».

3. МАРИЯ ШУХАРТ, 15 ЛЕТ, АБИТУРИЕНТКА

Мария отложила ложку и вздохнула.

– Пиццу будешь? – спросила Гута, потому что дочь часто ограничивалась лишь супом да зеленью.

– Буду, – сказала Мария. – Здравствуй, дед!

– Здравствуй, внучка! – отозвался из своей комнаты дед.

– Я подзарядился.

Дед всегда уходил, когда ему становилось трудно гово– рить: Зона не пускала в себя только живых людей и механизмы. Люди на границе Зоны умирали в огне, а их машины взрывались. Мумики же ходили туда-сюда безо всяких проблем.

Впрочем, с дедом было нелегко беседовать и после того, как он приходил с подзарядки, – чаще всего он выдавал всякие прибамбасы. К примеру, про их с Марией жизнь (бабка тоже бы– ла Марией. Вернее, это Мария тоже была Марией). Как будто песни о давно улетевшей жизни могли чем-то помочь внучке. И тем не менее Мария сказала:

– Дед, мне необходим твой совет.

Дед любил, когда она начинала разговор таким образом.

– Слушаю тебя, внучка.

– Дед, как мне жить дальше?

– Ешь пиццу! – Гута, разумеется, их разговор не слыша– ла. – Думать будешь после обеда.

Мария благодарно улыбнулась ей и с ка за ла старо– му Шухарту:

– Дед, для чего я хожу в школу? Для чего мать учит меня всяким женским премудростям? Ведь на мне никто никогда не женится. Неужели я обречена стать второй Диной Барбридж?

Дед, наверное, не знал, кто такая Дина Барбридж. А мо– жет, наоборот, слишком чулково знал. Во всяком случае, выдал он очередной прибамбас:

– Живи, внучка, как живешь. Люби, когда любится. Нена– видь, когда ненавидится. В нужное время Бог подскажет тебе, как надо поступить.

– Бог подскажет? – воскликнула Мария. – Какой Бог?! Вместо Бога у нас в Хармонте теперь пришельцы!

– Не знаю, – сказал дед. – Я много раз был в Зоне. Нету там никаких пришельцев. Просто Бог посылает людям испытание. Да и кто, кроме Бога, мог дать мне новую жизнь?

Дед считал себя живым. И часто говорил о Боге. В насто– ящей же своей жизни он ни в Бога, ни в черта не верил. Для того чтобы топить мастеров и инженеров в купоросном масле, ему ни Бог, ни черт не требовались. Таким он вырастил и сы– на. По крайней мере папка утверждал именно это.

Когда Мария была Мартышкой, папка не наказывал ее. Но едва зверек превратился в девочку, его попытались воспиты– вать привычными для людей методами. После третьей попытки в голову папки сама собой полетела банка с пивом. Мария не бросала ее – лишь з ах от ел а бросить … Папка был сталкером. Поэтому успел увернуться. И поэтому же сразу все понял. Он не стал ничего объяснять жене, но больше наказани– ям в семье Шухартов места не находилось…