Страница 114 из 132
В запахи воды и земли вползла научная тошнотворная вонь, атеисты начали выливать в ручьи ядохимикаты. Потом самолет, травивший парного шелкопряда, снизился над святым лесом, опыляя его.
По приказу Мефодия, совхозные комсомольцы бережно сажали старух в грузовики, чтобы развезти верст за двадцать.
Агния, в черной кофте и в платке, словом поддерживала баб: веру не спугнуть, от гонений она крепчает. Вера хоть свечка, а на ветру не гаснет. Человеку пострадать надо ради души.
Вывернулась из-за орешника старушка, пожаловалась:
— Страсть-то какая! Ползу с камешками на горбу, коленки искровенила. А сзади-то цап за плечи. Оглянулась: черно-желтый, глаза кошачьи около ушей сверкают.
— Терпите, о святом месте этом знает православный мир, — утешала старух Агния. Она не отдавала себе отчета в том, чего хочет, даже чувствовала, что вредит себе, и тем не менее уже не могла остановиться. Ходила, скрестив руки пониже груди на поджаром, сорванном тяжелой работой, животе, взвинчивала себя, раздражась до щемящей боли в сердце: — В городе-то за Сулаком храм взорвали. Норовили обломки до звезд выкинуть, но выше крыши не взлетели. Небоскреб норовили на том месте поставить — не устоялся. Бассейн сделали, то исть артельную жопомойку. Физкультурные бездельницы пупки там полощут.
— Слыхала я, тонут и там в теплой воде, — сказала старуха. — Теплая-то отчего? Ссак половина…
Подошел Мефодий, с тихим нажимом спросил, что лопочет бабенка.
— Ты не больно-то, она за природу душой мается, — сказала старуха.
— Ты баб не смутьянь, Агния. Стыдилась бы дури-то своей… Меня срамишь. Уймись, слышишь?!
— Еще на пасху Илья-пророк-громовник схлопотал у бога позволение убить тебя, Мефодий, в троицыну неделю при первом громе. Гряновитая туча грянет… Царствие тебе небесное…
— Что?
— Проехали… На сырое место сел туман, грибы пошли.
Мефодий сплюнул себе под ноги, растер траву тяжелым ботинком, полез через черемуху, как могучий лось, колебля ветви.
Агния рукавом кофты смахнула пыль с каменной плиты. А когда брызнул мелкий дождь и камень умыто заблестел, она, потираясь щекой о камень, горячо каялась, все глубже раскрывая свою душу:
— Мужа я не удержала на стезе верной. Сына тоска задавила, места себе не находит… Мужа моего первого я сгубила, дитя посиротила…
Она призывала гнев на обидчика своего, чтоб Микола послал огонь горячий, спалил гнездо его, волосы, брови опалил, пощадил бы только глаза — пусть видит горе свое, казнится.
Помолчала, припав лицом к камню. Потом тихо сказала:
— Вижу сечу великую, сабли сверкают грозами…
— Ну и врет тетка, — ласковый и веселый послышался голос позади.
Агния поднялась с колен, легко выпрямила сухой стан. Взгляд ее наткнулся на веселых парня и девку — это были журналисты в черных спортивных костюмах в обтяжку, так что казалось Агнии, они дразнят ее нагой черной кожей. Глаза спрятаны за большими темными очками. Агнии чудились сатанинские глаза, потемневшие от лютости.
— Давно была тут сеча, великая и ужасная… — сказала Агния, плотно укладывая слова.
— Допустим, была, но вы же уверяете, что сейчас видите сверкающие сабли, — лжете, — не моргнув глазом, сказала «чертовка».
Сидевший рядом с нею «радиочерт» погладил ее по спине с невозмутимостью пресытившегося:
— Не унижайся.
«Чертовка» лишь прогибала хребет:
— Ну и уровень! А ведь не старуха… и в какой дыре сохранилась эта затхлость?
— Тебе-то все равно, вельзевулка косматая. Вон камни из земли торчат на горе — что это?
— Тетка, милая, дожди и вешние воды смывают землю, камни бесплодными лбами обнажаются, а вовсе не растут. Не было тут чуда и не будет.
— Было чудо! Гору эту Микола-угодник сотворил из поганых. Пришли они зорить землю русскую, людей под корень губить. А Микола как махнет мечом, так всех их и положил горой.
— Не было чуда.
— Было! — Агния заплакала.
К журналистке подошел беловолосый, весь сухонький и легонький старичок и неожиданно молодым голосом заговорил с ней:
— Оставь, девка, свое среканьице, не доводи старуху до слез. Дело тут было ужасное. Плыли через реку, как черепахи, деревянные кибитки незнаемого языка. Секли и безжалостно убивали. Кто не знает чужого языка и обычая, тот смел и жесток без содрогания.
— А ты сам-то веришь?
— Русские люди молятся тут с давних времен, еще Дмитрий Донской не гонял Мамая. Лик Миколы запечатлен на камнях, на деревьях.
Агния снова опустилась на колени перед дубом, очень старым, с наплывами коры. Напряженно глядела в скорбные и мудрые складки коры, исступленно горела в покаянии:
— Я виновата во всем. Настрадалось мое сердце. Иссушился мой мозг. Микола-угодник, прости меня на краю могилы моей, яви мне лик свой хоть на малость мгновенную. Яви, и я закрою глаза навеки… — Перед глазами мельтешило, вроде мошки летали, потом потемнело. Но Агния встряхнула головой и увидала, как желто проступили черты человеческого лица в разводьях сучка, потом на мгновение вспыхнуло лучезарно. — Вот он! Он, милостивец! — вскричала Агния, падая на камни всем враз освободившимся от жизни телом.
Журналисты, записывавшие на магнитофон ее стенания, постояли над нею и поспешно ушли.
Старушки вынесли тело Агнии на опушку леса, уложили в тени, покрыли платком лицо.
Мефодий постоял перед телом Агнии, горестно дивясь, до чего исхудобилось, истоньшилось оно.
Вез ее в легковой машине, сам сидел за рулем, и временами тяжелели и слепли от слез глаза.
Василием сработанный дом, в котором жила Ольга, загорелся на заре. Терентий рыбачил под ветлой. Вылез на теплую кручу, глядел на огонь завороженно. И не слышал, как подошла Палага.
— А ты что не с богомолками? — спросила она.
— Молодых там нет, а старушечьи души скучные для меня. Пойдем, Палага, сварим ушицу. А я намекну тебе… смертельно ты промахнулась со спичками-то. Знала бы, что за девка проживает в том доме, спички-то в реке бы утопила!
— А?
— Вот тебе и «а»!
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Железная гора утомила, приунылила и вроде бы унизила Мефодия Кулаткина, хотя жил он в хорошем номере окном во двор, по делам ездил на машине. Гора гудела и стучала, как ткацкая фабрика. Деревья качались, листва трепетала, а шепота и мягкого шума листвы не было слышно — все заглушал гул машин и еще какой-то гул, неопределенный, изматывающий. А уж он-то всегда прежде чувствовал себя в городе, как тигр в камышах, как рысь в тайге. Но теперь было ощущение несогласованности своего ритма с ритмом Железной горы. Где-то он по нерасторопности сбился и уже не мог попасть в ногу.
Крутое было заседание бюро обкома: конечно, что там говорить, природа подвела, как злая мачеха, — засухой на нет свела всю работу людей. Но и люди некоторые подрастерялись, например товарищ Кулаткин.
— Некогда ему заниматься хозяйством — со старухами воевал у горы двух святых.
— Ну? Да ведь еще орлит, девкам пряники носит в кармане.
— А не засиделся ли мужик? Действительно, разве пожизненно быть ему в совхозе? Хуже нет, когда свыкнешься, остроту потеряешь.
Ждал, упомянут парторг Вадим Аникин или секретарь райкома схватку с Ванькой, но пронесло. Только Платон Сизов откачнулся, убрал свое плечо, и Мефодия, опиравшегося на него, повело вкось. «А ведь я пособлял ему в трудные дни. Не помнит добра, вылупил сверхправдивые глаза, не узнает друзей. Свою жестокость прячет за принципиальностью».
Уморился Мефодий.
На подъезде к Предел-Ташле напряжение стало спадать. И Мефодий по-молодому почувствовал силу, красоту и тайну простора: левобережные степи стелились ровно с вековечной плавностью, неколебимые отроги гор подпирали небо за рекою, блестела река, несло из-под моста запахом ракушек и камыша.
«А мост-то я строил… А канал-то не без меня начали летось вести. Ну что же, что он маленький, однако рыли, трудились. Почему же словом не обмолвились об этом начинании? Да, тут все от должности зависит: будь я на месте Толмачева, отметил бы…»