Страница 62 из 73
– Сладкоежкой в том доме был Нов, – осторожно ответил Минний.
– О, я знаю это! Я прорабатываю версию, что именно его пристрастие к сладкому и послужило поводом к смерти Нова… – я резко остановился. Лучше всего было избежать лишней напряженности, упоминая, что возможно это Минний продал торт, который привел к отравлению, даже если яд в него положил кто-то другой.
– Как ты тут?
– О! Я здесь как дома. Мне следовало вернуться сюда уже несколько лет назад. Я убеждал себя, что не должен покидать то место, потому что там хорошо шла торговля, но ты так же быстро наберешь клиентуру в такой месте как это.
– Тебе по сердцу суета. На Пинции даже блохи – снобы.
Минний подал носильщику огромный кусок восхитительного торта.
– Ответь на три вопроса, мой друг, а потом я оставлю тебя в покое!
Он кивнул. Людям нравится знать, что их время не будут занимать надолго.
– Первый: расскажи мне о тех кондитерских изделиях, которые ты отправил на холм вечером, когда умер Гортензий Нов. Были ли какие-то особые указания, или выбор был за тобой?
Он слегка помрачнел. Я предположил, что кто-то попросил его держать рот на замке, но он все равно решил мне рассказать.
– Сперва заказ был на семь роскошных пирожных. Посыльный пришел накануне, с указанием, что пирожные должны быть разные, на мой выбор. Но во второй половине дня кое-кто спустился и сделал другие распоряжения.
– Гораздо больший, чем те, что ты уже отослал, – тихо сказал я.
– Этот должен был эффектно разместиться в центре блюда. Он действительно должен был оказать эффект! – прокомментировал я, оставив Миннию возможность погадать почему.
– Вопрос номер два, итак: кто выбрал особый торт, Минний?
Я мысленно поставил на двоих. Я проиграл бы. Минний, не моргнув глазом, ответил:
– Гортензия Атилия.
Сама кротость! Это было неожиданное удовольствие. Я задумался над этим.
– Спасибо.
– И твой третий вопрос? – проворчал он. Позади меня собралась очередь. Я улыбнулся ему:
– Третий: сколько стоят два твоих голубя из теста, начиненные изюмом, для меня и моей особенной девушки?
– Насколько особенной?
– Очень.
– Лучшие для тебя по особенной цене.
Он завернул в виноградные листья два самых больших и дал мне их бесплатно. Я положил пирожные в шляпу, которую нес в руках. Потом я повернул к дому и особенной девушке, которая ждала меня там.
Я оставил осла в наемной конюшне, так как ожидал, что проведу некоторое время в помещении, и не нужды лишать его тени, сена и компании. Кроме того, я ненавижу оплачивать время простоя.
Конюшня была всего-лишь за углом от дома, где мы жили. С этого перекрестка можно видеть весь многоквартирный дом. Я походил на парня, впервые влюбленного, который с изумлением смотрит на все вокруг. Я посмотрел наверх, что вы обычно никогда не делаете, так как мыслями уже внутри и пытаетесь найти ключ.
Солнце светило прямо мне в левый глаз. Я сощурился отводя глаза от здания. Затем что-то заставило меня снова посмотреть на него.
Что-то было странным. Я прикрылся рукой от солнца. Казалось, дом дрогнул, но это был не световой эффект. Я был в пятидесяти ярдах от него. Улица была оживленной, никто поначалу ничего не заметил.
Весь фасад моего дома рухнул, очень быстро, как лицо человека расплывается, когда на твой глаз наползает слеза. Здание колебалось, вися без опоры. Все опоры, которые удерживали строение вертикально, перестали действовать, на какое-то мгновение каждая часть держалась сама по себе. Что-то позволяло еще строению сохранять форму, а потом оно исчезло. Многоквартирный дом аккуратно сложился, валясь сам на себя.
Затем на улицу обрушился грохот.
Сразу после этого все мы утонули в большом облаке известковой пыли, которая окутала все жгучей, удушающей грязной пеленой.
LVII
Сначала невероятная тишина. Затем люди начинают кричать.
Сперва надо очистить от пыли глаза. Пытаешься отряхнуться – становится только хуже. Ты не можешь двигаться, пока не начнешь снова видеть. Ты пытаешься понять, что происходит.
Первые крики – это люди на улице, испуганные и потрясенные, но благодарные за то, что у них, по крайней мере, есть еще дыхание, чтоб кричать. Потом могут быть другие, из-под щебня, но будут ли они – сложно сказать, пока паника не уляжется, и кто-то не организует людей. Кто-то всегда находится.
Существует порядок действий, которому все следует. В Риме здания падают часто.
Весть быстро разносится по окрестностям, грохот это гарантирует. В мгновение ока люди сбегаются с лопатами и досками. Другие побегут вслед за ними с тележками, баграми, тачками со строительных площадок, самодельными носилками и, возможно, даже с лебедкой. Но недостаточно быстро. Если дом, как было известно, был жилым, те из вас, кто случился рядом, не ждут. Еще до того, как появятся люди с лопатами, вы начинаете разгребать завал голыми руками. Это мало что дает. Но как можно просто стоять?
Все, о чем я мог беспокоиться на этом свете, были два пирожным в шляпе полной пыли. Я положил шляпу на порог и прикрыл ее плащом. Поступок, в самом деле, пока я пытался прийти в себя.
Оставайся тут… Не волнуйся – оставайся тут и жди меня!
Чтоб добраться до нашего жилища, мне, казалось, потребовался год. Другие тоже шли вперед со мной. Даже если ты тут чужой, ты делаешь все, что в силах.
Я хотел кричать, я хотел реветь. Я не мог вынести, чтоб произнести ее имя. Кто-то закричал; крик, просто звук, чтоб сказать – мы тут. И вот, мы встали около горы обломков, прислушиваясь. Таков порядок: вы кричите или чем-то стучите, а потом слушаете, затем копаете. Если повезет, вы выкапываете кого-то. Но ты все равно копаешь. Ты выламываешь целые балки, как будто это поленья для печи, переворачиваешь двери, которые все еще прикреплены к своим рамам, раздвигаешь треснувшие перекладины и роешься среди тонн бесформенного камня, который совсем теперь не походит на материал, пошедший на строительство дома. Воздух вокруг в клубах пыли. Какие-то фигуры движутся. Месиво под твоим башмаком внезапно осыпается, и ты оступаешься, твое сердце бешено стучит, тебя окутывают более плотные облака пыли. Четырехдюймовый гвоздь, все еще такой же сияющий, как в день, когда он был забит в стену дома, вонзается в твое голое колено. Твои руки исцарапаны в клочья об куски кирпича и бетона. Твой пот с трудом может просочится сквозь толстую корку белесой пыли, от которой иссушается кожа. Твоя одежда задубела. Твои башмаки никогда уже не стоит снова надевать. Сквозь их ремешки твои пальцы и лодыжки сочатся кровью. Пыль забивает твои легкие.
Время от времени люди снова останавливаются и призывают к тишине, затем кто-нибудь, у кого хватает для этого мужества кричит. И ты слушаешь как тонкой струйкой сыплется мелкая крошка из известки среди сломанных кирпичей и плитки и обрывков бумаги, которые когда-то были твоим домом.
Если это было большим зданием, то ты знаешь, еще до того, как будешь вслушиваться, что есть очень маленький шанс, что хоть кто-то ответит.
Пока мы работали, я ни с кем не говорил. Даже незнакомые люди, должно быть, поняли, что это место мне не чужое. Когда принесли первые лопаты, я сразу схватил одну; на правах собственника. В какой-то момент раздался треск, и куча обломков просела, поэтому мы все отскочили назад. Я взял на себя руководство, чтоб укрепить место подпорками. Я был в армии. Меня учили, как руководить гражданскими, когда они бегают вокруг как цыплята. Даже при катастрофе ты не должен терять голову. Даже если бы я потерял ее, она ждала бы этого от меня. Девочка ожидала от меня, что я сделаю все, что смогу, чтоб спасти хоть кого-нибудь. Если она была тут, то по крайней мере, я был рядом с ней. Я оставался бы тут днем и ночью, пока не отыскал бы ее.
Чувства должны были прийти позже. Чем позже, тем лучше. Я не был уверен, что смог бы вынести то, что говорил мне мой разум, если бы стал это чувствовать.