Страница 30 из 89
Обо мне вполне можно снять кино. Подозреваю, что если будет толковый режиссёр, бюджет составит миллионов десять, а на главную роль возьмут… ну, скажем, Кеану Ривза… ну хорошо, хорошо, не Ривза, кого подешевле, из наших — Домогарова, Бероева, Хабенского, то фильм вполне можно будет смотреть. Готов поспорить, он получится даже интереснее того злосчастного «Первичного Бэтмена». Другой вопрос, что в оторванности от фильма моя жизнь для стороннего наблюдателя затянута, бессмысленна и, в общем, подавляюще скучна. Из неё легко сделать выжимку на полтора часа из интересных эпизодов и на них заострить внимание, а всё остальное спокойно отправлять в мусорную корзину. И, похоже, один из самых интересных моментов я сейчас переживал. Мне он совсем не нравился, но если выбросить и это, тогда жить вообще, получается, незачем…
Интересно, что можно снять про Ситникова? А про Игната? Наверное, о жизни любого человека можно снять кино… Только где потом найти столько зрителей?
Долго ли, коротко, но мы с Танукой снова оказались на улице. Хотя солнце уже взошло, Егошихинский лог утопал в тумане, сквозь который едва виднелись халупы и забор на другой стороне. Справа по дамбе с сухим шорохом проносились машины. Было прохладно, сыро, тихо и безлюдно.
— Ну и куда мы теперь? — осведомился я. Если вечером у меня были все признаки кофеинового передоза, то сейчас мне хотелось спать. Веки еле двигались. Ноги тоже.
— Какой сегодня день? — вместо ответа спросила Танука.
Говорила она таким тоном, что я чуть не брякнул: «солнечный», еле сдержался. Пока я умывался, пил кофе и рылся в энциклопедии, она переоделась — балахончик с Мэнсоном сменила чёрная маечка с хулиганской надписью: «Осенью все птицы улетают на ЙУХ». Не иначе креатив «пАдонков» — вторая, после Гоблина, зараза в Сетке. Вряд ли девчонка таскала смену белья с собой, скорее всего, майка принадлежала писателю или его бывшей пассии. Выглядела Танука раздражённой. Я решительно не мог понять, что с ней творится. У меня тоже были причины для злости, но я сдерживался. Может, у неё месячные? М-да… Не хватало мне сейчас только приступа гормонального бешенства у этой бледной немочи с дурацким прозвищем! Ну да ладно — взялся за гуж… Скорее всего, дело в Ситникове. Да, пожалуй. Впрочем, поскольку я обещал быть с ней вместе всю эту неделю, обещание в любом случае придётся выполнять.
— Четверг, двадцать третье. А что?
— Четверг… Значит, сегодня у ребят концерт.
— У каких ребят? Ах да… Думаешь, надо сходить?
Танука пожала плечами:
— А я почём знаю? Хочешь — пойдём. Если они не нашли себе нового гитариста, это может быть занятно. У тебя есть деньги?
Я кивнул, полез в карман, и тут в моей голове забрезжила странная мысль.
— А Сито мог бы его заменить? — вдруг спросил я.
— Кого? О чём ты?
— За два дня выучить гитарные партии нереально, — пояснил я. — Игнат был сильный музыкант, к нему уже из Москвы присматривались. Чтобы его заменить, нужен гитарист экстра-класса, чтоб играл с листа. Или талантливый импровизатор, такой как Ситников.
— Сито, пожалуй, мог бы, — задумчиво согласилась девушка. — Не все, конечно, но штук десять-пятнадцать — а для концерта больше не надо. Так ты думаешь, на него напали, только чтоб сорвать сегодняшний концерт?
— Кто знает… Одно из двух — либо они отменят концерт, либо будут играть без гитары. Где сейшн?
— В «Телефонке», в семь вечера.
Значит, в ДК Телефонного завода. Это почти у набережной. Неплохой зал, во всяком случае, когда-то был неплохим.
— Можно сходить, — резюмировал я.
— А до того что делать?
— Разве домой тебе не надо?
Танука раздражённо скривилась:
— Знаешь… Не надо туда ходить.
— Почему?
— Ты что, не понял? Не надо — и всё!
Я вздохнул и не стал спорить: за три дня я привык доверять её предчувствиям и сейчас не видел причины изменять этой привычке. Неужели придётся делать то, что неформалы умеют лучше всего — болтаться по улицам и бездельничать? Тот, кому доводилось просидеть без дела часов восемь-десять, знают, как это утомительно и мерзко. В двадцать лет и в компании друзей это ещё можно выдержать, но в тридцать пять — увольте.
Я посмотрел на солнце, которое начало основательно припекать (да что ты будешь делать — снова она угадала с погодой!), и искоса глянул на свою спутницу. Та стояла ко мне в профиль, но, когда я обернулся, обернулась тоже. Треугольное лицо девушки было бледным, в чёрных глазах, спрятавшихся под утиным козырьком, притаился вопрос. Я помедлил, потом решился.
— Давай вот что, — предложил я. — Пойдём ко мне на работу, в мастерскую. До вечера у нас часов шесть, я тебя поснимаю.
— В смысле — сфотографируешь? — прищурилась она.
— Ну да. Хочешь?
Танука первый раз сегодня улыбнулась, да и то неуверенно. Я впервые заметил в ней что-то похожее на смущение. Она закусила губу и задумалась. Солнечные лучи блестели на окошке телефона, на готском крестике, на заклёпках и шипах ошейника. Кстати, интересно, зачем она его носит? Вряд ли для самозащиты. Где-то я читал или слышал, что, если подросток цепляет ошейник, это свидетельствует о дефиците внимания — он как бы подсознательно просит, чтоб о нём позаботились, так сказать, «взяли на поводок».
Божечка, божечка… Так и что будет, если кончится неделя?
— Ну, если тебе так хочется… — наконец сказала девушка. — А это далеко?
— Не очень. Только всё равно предлагаю для начала перекусить.
Танука закивала. Я позвонил в фотостудию, после чего мы бодро двинулись на Сибирскую, в одну узбекскую кафешку, где подают превосходный лагман, однако дойти до неё нам было не суждено: после того, как нам три дня встречались исключительно знакомые Игната и Тануки, судьба решила и мне устроить свидание с коллегой. Нам повстречался Михалыч.
Странное дело. Со мной на курсе учились человек шестьдесят-семьдесят. Треть были иногородними и после окончания института уехали, но прочие-то остались. А Пермь — сравнительно маленький город, вернее, мала его деловая часть, где обычно пересекаются люди. После выпуска прошло уже лет десять, а я не встречаю практически никого из своих однокурсников, ни в транспорте, ни на улицах. И только с Михалычем мы регулярно сталкиваемся то там, то тут с частотой примерно раз в полгода. Как тут не поверить в Божий помысел? Счастье, что мы дружны, — будь мы врагами, при таком раскладе давно убили бы друг друга.
Настоящая фамилия Михалыча — Михеев, звать его Артур. Большинство знакомых думают, что у него и отчество Михайлович, но он, как ни странно, Валентинович. Никто не знает, как к нему прилипло его прозвище, но прилипло намертво. После окончания института он долгое время пытался пристроиться в разных местах, но, то ли из-за своего характера, то ли из-за патологической рассеянности, нигде подолгу не задерживался. Ещё в середине учёбы у него неожиданно открылся талант к живописи; сперва он работал маслом, потом обзавёлся камерой и в конце концов пришёл к мультимедиа. В академию живописи его не приняли. Некоторое время Артур работал в полиграфической фирме, но и оттуда его выгнали. История была трагикомическая. Он оформлял рекламный буклет местной мебельной фирмы и вместо слогана «Идеальное жилище» написал: «Идеальное жидище» (подвела клавиатура — буквы «л» и «д» расположены рядом). Печатники ничего не заметили, буклет ушёл к заказчику, после чего разразился скандал. Артур так и не смог доказать, что в его действиях не было злого умысла. Но нет худа без добра. Он выбрал стезю свободного художника, устроился при театре декоратором и постепенно сделался довольно известным в авангардных кругах. Справедливости ради надо сказать, он умел подмечать в вещах странное, его работы были необычными, яркими, «психоделичными» — скорее электронные мандалы неведомой религии будущего, чем собственно картины или инсталляции. Для души он устраивал выставки, понимания у народа не находил, но пару раз выигрывал конкурсы в Интернете и однажды даже получил какой-то грант.