Страница 13 из 89
— А почему не получается?
— А хрен его знает. Потому, что нот всего семь, или струн шесть, или потому, что до тебя уже всё сделали… А м-может, потому, что это на фиг никому не нужно.
— Что не нужно?
— Да всё не нужно… — Он махнул рукой.
— Погоди, погоди, — осадил его я. — Как так? Ты ж сам говорил, что у Игната получалось. Они даже в Москву собирались ехать!
— Да не поедут они ни в какую М-мэ… Москву, — равнодушно сказал Сито и потянулся за бутылкой. — А поедут, так ни фига не получится. К-кому они там нужны? Будут играть в к-кабаке за харчи. Назови мне хоть одну известную группу из Перми. Не можешь? Это п-потому, что в Перми нет хороших групп. А знаешь, почему в Перми никогда не было и не будет нормального рок-н-ролла? П-потому, что в этом городе н-никому ничего не нужно.
— Но у Игната получалось! — продолжал настаивать я.
— Да толку… — Ситников съёжился, будто из него выпустили воздух, осунулся и погрустнел. — Один в поле не воин. У них у всех одна беда — они сперва начинают бабки делить и только потом песни сочинять. Слушай, врач, т-ты кем вообще работаешь, а?
— Фотографом. — Я указал подбородком на кофр.
— А т-твои фотографии тут многим нужны? П-пойми, ты ж не знаешь, сколько музыкантов травится, спивается и с ума сходит, особенно г-гитаристов…
— Да отчего гитаристов-то?
— Слушай, чувак, я наверняка не скажу, у каждого свои тараканы, — резонно заметил Сито. — В каждой профессии есть свой бзик. Наверно, уже в Египте была такая работа, от которой люди сходили с ума, т-только там это по-другому называлось. Представь, сидит к-какой-нибудь мудак, день за днём долбит в камне иероглифы, или воду черпает, или, там, мумии пеленает, потом в один прекрасный день — раз! — и чокнулся. А с г-гитарой шутки плохи. Ей надо душу продать, а иначе и начинать не стоит. Пока ты тренькаешь п-песни у костра — это одно, а глубже нырнёшь — совсем другое. Знаешь, что это? — Он тронул стоящую возле дивана гитару, и та отозвалась мягким звоном. — Это жизнь. Шесть струн и двенадцать ладов. А между ними — вся жизнь.
Сито подержал стакан, подумал и очень осторожно поставил его обратно.
— Мне иногда кажется, что я вижу, к-кто чем кончит, — серьёзно сказал он. — П-приходит ко мне пацан, ему т-тринадцать, он сидит, играет Цоя, знаешь, морда такая серьёзная, одухот-творённая, поёт: «Белый сне-ег… серый лё-о-од…», а я смотрю на него и думаю: блин, куда ж ты лезешь, сопляк, ты же через год с моста сиганёшь, если играть не бросишь… Д-держи.
Я тоже взял стакан и вдруг задумался. Сказать, что разговор принял странный оборот, значит ничего не сказать. Я посмотрел на занавешенное окно. Вдруг дико захотелось посмотреть, как там, снаружи.
— А те… в которых ты это видишь, — вдруг спросил я, — их ты тоже берёшься учить?
Сито помотал головой:
— Б-было пару раз. Б-больше не хочу.
— Кто?
— Т-ты их не знаешь.
Пока мы говорили, на кухне снова засвистел чайник. Через минуту вернулась Танука с чаем и свежими бутербродами, посмотрела на меня, на Аркадия, снова на меня, сделала бровями: «Ну, как?» Я пожал плечами, дескать, сам пока не знаю.
— Я вот иногда думаю, — вдруг абсолютно трезвым голосом сказал Сито, — если в раю играют на арфах, то на чём играют в аду? Так прикину и этак, всяко получается — на электрог-гитарах… А?
Он подмигнул и криво ухмыльнулся. А у меня по спине побежал холодок. На миг возникло чувство продавливания реальности. Мы оба явно были не в себе. Должно быть, «Боровинка» виновата. И то сказать — полбутылки на голодный желудок… Жуткая дрянь!
Я замахнул последний стакан, заел сыром и вспомнил ещё одну вещь.
— А Игнат?
Сито поднял голову:
— Ч-что Игнат?
— Когда ты брался его учить, у тебя было то чувство? Возникло? А?
Аркадий задумался. Потёр лоб.
— Не помню, — наконец признался он. — Вроде да, а вроде и нет… Точно помню, будто что-то промелькнуло, но я не понял, что это. Сейчас, если бы ты не спросил, даже и не вспомнил бы. Я ещё тогда подумал: далеко пойдёт. Он ведь шарил в музыке, Сорока… по-настоящему шарил.
Мы ещё о чём-то говорили, но ничего существенного я больше не услышал. Напоследок, уходя, я решился спросить, что за дурацкий пенопластовый шар у него на серванте.
— Это буй, — ответил Сито. — От кошелькового трала. М-морского. Мне его один друг подарил, художник-к-концептуалист. Ты его не знаешь.
— А он-то где его взял?
— Н-нашёл. На Дэ-альнем Востоке. Его на берег выбросило. А он там практику проходил или ещё что. Д-давно, лет десять назад. Говорит, самое прикольное было, когда в аэропорту таможенники пытались запихнуть его в просмотровый аппарат.
Тут неожиданно оживилась Танука, поинтересовалась, есть ли у меня компьютер и работает ли, потом повернулась к Ситникову:
— Аркаш, у тебя ведь есть «Мертвец» на DVD?
— Кто? А… Д-да. Зачем тебе?
— Дай посмотреть, я занесу через недельку.
— Бери.
Напоследок Сито собрался проводить нас до остановки.
— Схожу до м-магазина, — объявил он, влезая в брюки и застиранную джинсовую куртку. — Вдруг чего…
К моему удивлению (и немалому облегчению), на улице распогодилось. Тучи ещё остались, но дождь прекратился. На востоке уже синело ясное вечернее небо. Я глянул на мобильный — полвосьмого.
Автобуса ждать почти не пришлось.
— Ну, б-будь здоров, — сказал на прощание Сито, протягивая руку. — Надумаешь поучиться или к-кто знакомый захочет — приходи. Возьму недорого. Ну, м-мочи краба…
Народу почти не было, мы спокойно уселись. Автобус ехал быстро, через остановку.
— Держи. — Танука протянула мне компакт. — Посмотришь дома.
— Слушай, может, завтра? — вяло запротестовал я. — Вымотался я, да пил ещё…
— Как хочешь. — Она пожала плечами. — Как тебе Сито?
— Аркаша? Занятный тип, — признал я. — Он действительно хороший гитарист?
— Классный, — подтвердила Танука.
— У него ж пальцы почти не гнутся. Артрит в начальной стадии, зуб даю. Как он играет?
— Ну да, долго не может. Да долго и не надо — не на сцене же. Он когда-то выступал, у него своя группа была, потом заболел и стал преподавать. Он рассеянный. Сядет играть — и обо всём забывает. Даже о еде. Этот его ремонт уже два года тянется. А видел чайники на шкафу? Он себе нарочно чайник со свистком купил — я посоветовала, а то они у него всё время выкипали и сгорали… Раньше лучше было. А сейчас от него жена ушла.
— Он поэтому пьёт?
— Да не пьёт он! Чего пить-то? Это так — для разговора и вообще. Что двум мужикам сделается с бутылки «Боровинки»… Помирятся. Лучше скажи: ты что-то разузнал?
— Ты ведь всё слышала, — буркнул я. Танука сердито надула губки.
— Я на кухне была, — объявила она. — Нарочно вышла, думаю, вдруг он меня стесняется… Так что?
— Ничего. Если он не врёт, Игнат был способный малый. Мне теперь понятно, почему они так поднялись. Но, знаешь, есть кое-что… Хотя… Нет.
Я умолк. Не говорить же ей, в самом деле, что Ситников уверен, что Игнат ни в коем разе не мог сам прыгнуть со скалы или утопиться.
— Что-то не так?
— Так, ничего. Ерунда.
Девушка пристально посмотрела мне в глаза.
— Дай свой номер.
Мы обменялись телефонами.
— Позвони, если что надумаешь, — сказала она.
— Завтра тоже куда-то пойдём? — поинтересовался я. — Мне взять отгул?
— Как хочешь, — отрезала та, — всё зависит от тебя. Промолчишь — пойдём в одну сторону. Скажешь что-нибудь — пойдём в другую.
Я опять почувствовал раздражение.
— Слушай, я не понимаю, чего ты добиваешься? Игната уже не вернуть.
Танука прищурилась:
— Ты уверен?
Так… Я откинулся на спинку сиденья. Всё ясно! Меня окружают сумасшедшие. Надо скорее кончать с этим делом, иначе я и сам тронусь. Танука сказала: не больше недели. Ну что ж, неделю я потерплю. Посмотрю, как будут развиваться события. Я сунул диск в кофр, меланхолично подумал, что за весь день не достал камеру из сумки, и до самого города продремал под мокрый шелест колёс. Танука не стала меня тревожить, лишь разбудила, когда мы подъезжали к ЦУМу.