Страница 4 из 18
Лошади приближались, и запах усиливался. Запах трещал и вспыхивал искрами. Голова Сефии кружилась. Воздух сгустился и отяжелел.
Она влезла в бочонок и сцепила зубы, чувствуя, как вода заливает ее башмаки, проникает под одежду, холодит руки и спину. Влага и холод пронизывали Сефию, проникли в сумку, намочили драгоценную коллекцию, которую она собирала много месяцев. Она погрузилась почти полностью. Вода дошла до плеч и шеи. Если она запрокинет голову, то сможет держать лицо над поверхностью. Вода залилась Сефии в уши, все звуки умолкли, и она осталась один на один с собой в этом коконе холода. Потом она изнутри закрылась крышкой, и наступила кромешная темнота.
Снаружи приглушенно доносился стук копыт. Запах металла был так силен, что у нее заболели зубы. Все внутри у нее дрожало, будучи не в силах перенести жуткий аромат выжженной земли и меди. Сефию трясло так сильно, что она боялась, что вода начнет выплескиваться из бочки.
Только не это. Только не снова! Она пыталась отбросить глубоко в пучины памяти воспоминания об отрезанных конечностях, деформированных руках, обо всем том, что ни один ребенок не должен видеть. Никто не должен видеть. И она в том числе.
Прошла пара минут, и кто-то, находящийся внутри тюрьмы, задал вопрос. Слова не были слышны, но раздраженный властный тон вопроса вода заглушить не смогла.
Сефия не слышала, что ответили незнакомцы, но вдруг раздался крик. Сефия прижалась к стенке бочки, и вода залила ей нос и рот. Задыхаясь и кашляя, она, тем не менее, постаралась не выдать себя. Раздался выстрел, и Сефия почувствовала, как пуля, расщепив дерево, ударила в стену тюрьмы совсем рядом с ее головой. Запах металла усилился настолько, что это было единственное, что она могла ощущать носом, глазами или кончиками пальцев.
Криков больше не было, но через стенку бочки Сефия почувствовала, как здание стало содрогаться от падения внутри него неких тяжелых предметов. Каждый удар отдавался вибрацией внутри бочки, где она, скорчившись, плакала, и слезы падали с ее лица в черную воду.
Вскоре все стихло. Сефию бил озноб, и каждая клеточка ее тела кричала: Не двигайся! Не двигайся! Но Нин все еще была внутри тюрьмы. Осторожно – как только были способны ее трясущиеся руки, Сефия отодвинула крышку бочонка и выглянула. Запах снаружи был гораздо хуже. Он разил и ранил. Лошади солдат по-прежнему переступали копытами и фыркали перед фасадом тюрьмы, хотя внутри самой тюрьмы стояла тишина – настолько плотная и холодная, что, протянув руку, ее можно было бы потрогать, как кусок льда.
Вода с мокрыми звуками скатывалась с волос Сефии ей на плечи, и потом – в бочонок. Она не решалась вздохнуть полной грудью.
– Итак, – послышался голос Нин, тихий и сдержанный – точно такой, как тогда, когда она встречалась лицом к лицу с ягуарами с голодными золотистыми глазами.
– Итак, – проговорила Нин. – Вы наконец нашли меня.
Нин была жива!
Чтобы не закричать, Сефия зажала рот рукой. Она напряженно прислушивалась, но из тюрьмы не донеслось ни единого слова.
Вместо этого раздались приглушенные звуки: по деревянному полу тащили тело. Потом неровные шаги донеслись с крыльца.
Нин была так близко – за углом! Сефия буквально ощущала ее присутствие. Но она не могла двинуться. Просто не могла.
Щебенка захрустела под ногами людей, спустившихся с крыльца. Подпруги на лошадях скрипнули. Когда всадники сели в седла, Сефия услышала вздох Нин, после чего все галопом двинулись по дороге.
Когда звук копыт растворился вдали, исчез, как утренний туман, и запах меди. Он испарился из тела Сефии, оставив обожженными ее дыхательные пути, оставив боль в желудке и такой знакомый привкус в глубине рта!
Кашляя, Сефия выбралась из бочонка. Вся мокрая, оставляя лужи воды вдоль стены, она добралась до двери. Одного взгляда внутрь было достаточно, чтобы сказать, что выживших там не осталось. Солдаты, лежавшие в помещении, были все обезглавлены, за исключением одного, возле правой стены – тот был убит выстрелом в голову. Слишком много голов, слишком много отрезанных конечностей, разбросанных по полу. Их количество Сефия была не в состоянии сосчитать. Рот ее пересох.
Она крепко-накрепко закрыла глаза и прислонилась спиной к наружной стене, прижимая к груди сумку.
Ее отец.
Сефия судорожно дышала. Волосы прилипли к ее лицу и шее, а мокрая одежда облепила тело. Расчлененные трупы. Молчаливые убийцы. Она боролась с воспоминаниями, старалась уйти от них, делая так, как учила ее Нин: называя вещи, которые были перед нею здесь и сейчас, – крыльцо, дорога, деревья, вода, вода…
И воспоминания отступили.
Шатаясь, она отошла от стены и спустилась с лестницы, обошла лошадей, все еще запряженных в оббитый железом экипаж. У нее была слабая, едва теплящаяся надежда, что уехавшие оставили хоть какие-нибудь следы, по которым можно определить направление, в котором увезли Нин.
Ничего. Следы лошадиных копыт должны быть свежими и глубокими, но на щебенке не было видно абсолютно ничего. Сефия вернулась к тому месту, где пряталась, но следов не было и там, словно мимо нее никто и не проезжал.
Сефия задыхалась. Рыдания неожиданно подступили к горлу, сотрясая все тело.
Это произошло – так же, как и тогда.
Нужно было уходить. Сефия повернулась и стала яростно пробираться по джунглям. Она бежала так быстро, как только могла, ломая ветки, зацепляясь за деревья; бежала стремительно – насколько позволяли ей ее дрожащие ноги и душившие слезы.
Через час Сефия вернулась к дереву, под корнями которого они с Нин спрятали свои пожитки. Вся в земле, задыхаясь, она принялась копать и, уже на последнем издыхании, с трудом вытащила мешки наружу. Перебросив за спину мокрую сумку, она схватила мешок Нин, обняла его и прижалась лицом. Отца и мать она потеряла. Теперь же лишилась и Нин.
Пальцами она ощупывала застежки и клапаны карманов, стежки на залатанных местах. Через ткань можно было ощутить запасную одежду и твердые края инструментов. Вещи Нин. Теперь – ее вещи.
Она распустила конский хвост, в который были собраны ее мокрые спутавшиеся волосы, и отбросила их назад.
Вновь намокшая, ткань на шее и худеньких плечах прилипла к коже. Но ей было все равно. Нин больше не было. Секунду назад была, а теперь – исчезла.
Краем глаза она заметила какое-то движение – словно Нин поднимает ее упавшую сумку. Нет, это Нин сидит, скрестив ноги и прислонившись к стволу дерева. Но это оказался всего лишь листик, упавший с дерева, да легкое дуновение ветерка над лесной подстилкой. Нин ушла. Ее вырезали из мира как бумажную куклу, хотя Сефия внутренним взором по-прежнему видела ее: вот ее силуэт проявился на фоне деревьев, а вот эхом пронеслись слова, которые та могла произнести.
Караваны муравьев возобновили свое движение через джунгли, насекомые принялись жужжать во влажном воздухе. Когда Сефия поднялась на ноги, ее одежда и волосы почти просохли. Сквозь покров листьев сверху изливался зеленоватый свет, а веселое пение птиц еще больше убеждало Сефию в том, что она одинока. Завязав волосы красным шарфом, Сефия принялась раскладывать на земле вещи, принадлежавшие когда-то Нин. Она отложила в сторону запасную одежду, посуду, запасные ножи и ложки, но оставила кусок холстины, под которой они укрывались в ненастную погоду, топорик и латунную складную трубу.
Затем аккуратными стопками она принялась раскладывать собственные вещи, пока ее пальцы не наткнулись на нечто плоское и твердое.
Вот оно!
Эта вещь была у Сефии уже пять лет, и, хотя она никогда не забывала о ее существовании, доставала ее из мешка только однажды.
Тогда ей было всего девять лет, и они с Нин только начали жить вместе. Нин была на охоте, а любопытная Сефия вытащила эту вещь из ее мешка. Тяжелая, похожая на ящик, с темными пятнами повреждений по краям – там должна была быть филигрань или украшенный драгоценными камнями орнамент, хотя кто-то давно выдрал большинство из них.