Страница 27 из 60
- Вы не слишком выбираете выражения, мистер Хэйс, - сказал он, - но из дружеских чувств к вашему семейству я вам пррощаю. Выходит, вы не верите своему сыну - ведь это же писано его рукой.
- Вы его заставили это написать, - сказал мистер Хэйс.
- Угадал, старый черт, - пробормотал мистер Макшейн в сторону. - Ладно, сэр, будем говорить начистоту: да, его заставили написать. Да, история с вербовкой чистый вымысел от начала до конца. Но что из того, любезнейший? Думаете, вашему сыну от этого легче?
- Да где же он? - вскрикнула миссис Хэйс, бухнувшись на колени. - Мы дадим, дадим деньги, ведь правда, Джон?
- Уж верно дадите, сударыня, когда узнаете, где ваш сын. Он в руках моих приятелей, джентльменов, которые не в ладах с нынешним правительством и для которых перерезать человеку горло - все равно что свернуть шею цыпленку. Он наш пленник, сударыня. Если вы согласны выкупить его, все будет хорошо; если же нет, да поможет ему бог! Ибо вам его не видать больше.
- А почем я знаю, что завтра вы не явитесь требовать еще денег? спросил мистер Хэйс.
- Сэр, порукой вам моя честь; я скорей удавлюсь, чем нарушу данное слово, - торжественно произнес мистер Макшейн. - Двадцать гиней - и дело сделано. Даю вам десять минут на размышление; а там как хотите, мне ведь все равно, любезнейший. - И надо отдать должное нашему другу прапорщику - он говорил от чистого сердца и в поручении, с которым прибыл, не усматривал ничего бесчестного и противозаконного.
- Ах, вот как! - в ярости вскричал мистер Хзйс. - А что, если мы вас схватим и задержим как заложника?
- На парламентера руку не поднимают, жалкий вы штафирка! - возразил мистер Макшейн. - А кроме того, - продолжал он, - есть еще причины, по которым вам не след пускаться на такие штуки: вот одна из них. - Он указал на свою шпагу. - Вот еще две. - Он вынул пистолеты. - А самая главная - это что вы хоть повесьте меня, хоть колесуйте, хоть четвертуйте, но только не видать вам тогда больше своего сына. Мы к риску привычные, сэр, наше дело такое - это вам не шутки шутить. И слов мы на ветер не бросаем, наш род занятий требует исправности. Сказано вам, что, если я не вернусь целым и невредимым к завтрашнему утру, вашему сыну конец, - значит, так оно и будет, можете быть уверены. А иначе на что бы мне и надеяться? Ведь стоит вам напустить на меня констеблей, и я охнуть не успею, как уже буду болтаться в петле на площади перед уорикширской тюрьмой. Ан нет, любезнейший! Не станете же вы жертвовать таким славным сыночком, как Джон Хэйс, - не говоря уже о его супруге, - чтобы полюбоваться, как мои длинные ноги дергаются в воздухе! Были у нас, правда, случаи, когда нашим людям пришлось плохо оттого, что родители или опекуны им не поверили.
- И что же тогда сталось с бедными детьми? - в страхе спросила миссис Хэйс, перед которой понемногу начала проясняться суть спора.
- Не спрашивайте, сударыня; кровь стынет при одной мысли об этом! - И мистер Макшейн столь выразительно провел пальцем поперек своего горла, что почтенных родителей в дрожь бросило. - Военный обычай, прошу заметить, сударыня. За ту службу, которую я имею честь нести, ее величество королева не платит; значит, должны платить пленные, так уж водится на войне.
Никакой адвокат не провел бы порученное ему дело лучше, чем с этим справился мистер Макшейн; и ему удалось вполне убедить старших Хэйсов в необходимости дать деньги на выкуп сына. Пообещав, что не позже завтрашнего утра молодой человек будет возвращен в родительские объятия вместе со своей прекрасной супругой, он отвесил старикам церемонный поклон и без промедлений пустился в обратный путь. Мистер и миссис Хэйс были приведены в некоторое недоумение упоминанием о супруге, ибо они ничего не знали про побег молодой парочки; но страх за жизнь ненаглядного сынка помешал им взволноваться или разгневаться по этому поводу. Итак, бравый Макшейн покинул деревню, увозя с собой двадцать гиней - залог спасения упомянутой жизни; и справедливости ради должно сказать, что ему ни разу не пришло в голову присвоить эти деньги или совершить иное вероломство по отношению к своим товарищам.
Поездка его порядком затянулась. Из Вустера он выехал около полудня, но засветло вернуться ему не удалось; солнце зашло, и ландшафт, который днем, точно светский щеголь, красовался в пурпуре и золоте, теперь оделся в серый квакерский плащ; деревья у дороги стояли черные, похожие на гробовщиков или лекарей, и зловеще шептались, склоняясь друг к другу тяжелыми головами; туман повис над выгоном; один за другим гасли огни в домах; черной стала земля и таким же черным небо, только редкие звезды безо всякого толку рябили его гладкий темный лик; в воздухе потянуло холодом; часа в два пополуночи вышел месяц, бледным, истомленным гулякой стал одиноко пробираться по пустынному небосводу; а часа эдак в четыре уже и рассвет (нерадивый подмастерье!) распахнул на востоке ставни Дня; иными словами, прошло более двенадцати часов. Капрала Брока сменил на посту мистер Колпак, а того, в свою очередь, - мистер Циклоп, джентльмен с черной повязкой на глазу; миссис Джон Хэйс, преодолев горе и смущение, последовала примеру своего супруга и уснула с ним рядом; а проснулась - много часов спустя - все еще под охраной мистера Брока и его команды; и все - как стражи, так и пленники - с удвоенным нетерпением стали ожидать возвращения посла, мистера Макшейна.
Достойному прапорщику, столь успешно и ловко справившемуся с первой половиной своей задачи, ночь, застигшая его на обратном пути, показалась чересчур темной и холодной, а так как сверх того он испытывал жажду и голод и в кошельке у него были деньги, а особых причин торопиться вроде бы не находилось, то он и решил заночевать где-либо в трактире, с тем чтобы выехать в Вустер, как только рассветет. Так он и сделал - спешился у ближайшей харчевни, отправил лошадь на конюшню и, войдя в кухню, приказал подать лучшего вина, какое только есть в погребе.
В кухне уже сидело несколько человек, и мистер Макшейн с важным видом расположился среди них. Изрядная тяжесть его кошелька наполняла его сознанием своего превосходства над окружающими, и он не замедлил дать им это почувствовать. После третьей кружки эля он нашел, что у напитка кислый вкус, стал кривиться и отплевываться и, наконец, выплеснул остаток в огонь. Случившемуся тут приходскому священнику (в то доброе старое время духовные пастыри не видели греха в том, чтобы коротать вечер в обществе своих прихожан) подобное поведение показалось столь обидным, что он встал со своего почетного места у огня в намерении строго выговорить обидчику; чем тот и воспользовался, чтобы сразу же занять это место. Любо было слышать побрякивание монет у него в кармане, ругань, которой осыпал он трактирщика, гостей, эль, - и при этом видеть, как он развалился в кресле, заставляя соседей боязливо отодвигаться от его широко расставленных ножищ в ботфортах, как бросает на трактирщицу томные взгляды, пытаясь облапить ее, когда она проходит мимо.