Страница 45 из 79
Он провел рукой по взъерошенным волосам. Это придало ему еще большее сходство с эрдель-терьером, чем обычно.
Я ухмыльнулся.
— Может быть, сталь невидимая.
— Невидимая, невесомая и неосязаемая. Можно я сам составлю радиограмму в Центр, выложу им все, что о них думаю?
— Валяй, выкладывай, — ответил я — Впрочем, подожди меня здесь минутку. Я покажу Нув, где ее апартаменты, а потом мне надо с тобой поговорить.
Я отвел Нувелину к лучшей из свободных хижин, возведенных вокруг комендатуры. Нувелина еще раз поблагодарила меня за то, что я помогу Уву получить здесь работу, и, когда я вернулся в кабинет, настроение у меня упало ниже того уровня, на котором птицы-големы хоронят своих покойников.
— Да, шеф? — напомнил о себе Риген.
— Насчет радиограммы в Центр, — сказал я ему. — Той самой, что я отправил утром. Прошу тебя ничего не говорить о ней Нувелине.
Он хмыкнул.
— Хотите рассказать ей сами, да? Ладно. Буду нем как рыба.
Я с гримасой прибавил:
— Не исключено, что с моей стороны глупо было посылать такую радиограмму.
— То есть как? — удивился он — А я рад, что вы ее послали. Это вы здорово придумали.
Он ушел, а я сдержался и ничем не запустил ему вслед.
Следующий день был вторник, если это важно. Мне он запомнился как день, когда я разрешил одну из двух главных проблем Планетата. Хотя, правда, и не вовремя.
Я диктовал заметки о культуре зеленотала; Планетат, конечно, важен для Земли тем, что некоторые здешние растения, не желающие произрастать в других местах, дают препараты, без которых фармакопее было бы трудно обойтись. Дело подвигалось туго, оттого что я смотрел, как Нувелина записывает; она настояла на том, чтобы приступить к работе на второй день своего пребывания здесь.
И вдруг как гром среди ясного неба меня осенила идея. Я прекратил диктовку и вызвал Ригена. Он явился.
— Риген, — сказал я, — закажи пять тысяч ампул улучшателя рефлексов К-17. Вели поторопиться с отправкой.
— Шеф, разве вы не помните? Мы ведь пробовали. Думали привить себе нормальное зрение на периоды среднестояния, но эта штука не действовала на оптические нервы. Мы по-прежнему видели всякую бредятину. К-17 хорош, когда надо приучать людей к высоким или низким температурам или…
— Или к удлиненным или укороченным периодам сна и бодрствования, — перебил я — Об этом-то я и говорю, Риген. Сам посуди: Планетат обращается вокруг двух светил, день и ночь чередуются на нем так неравномерно, что мы никогда не относились к ним по-серьезному. Верно?
— Конечно, но…
— Но, поскольку на Планетате нет логически замотивированных дней и ночей, мы стали рабами третьего светила, до того далекого, что его даже не видно. Мы живем по двадцатичетырехчасовому циклу. А период среднестояния регулярно наступает через каждые двадцать часов. Улучшатель рефлексов поможет нам приспособиться к двадцатичасовым суткам — семь часов сна, тринадцать бодрствования, — и все мы блаженно проспим именно то время, когда наши собственные глаза играют над нами подлые шутки. Причем в затемненных спальнях, где мы ничего не увидим, даже если проснемся. Дней в году станет больше, но они будут короче, и никто из нас не свихнется. Расскажи, какие недостатки ты находишь в моем проекте.
Риген выкатил осоловелые, бессмысленные глаза и звонко хлопнул себя по лбу. Он сказал:
— Слишком все просто, вот что я нахожу. Так просто, что додуматься до этого только гению под силу. Два года я медленно схожу с ума, а выход до того ясен, что его никто не видит. Сейчас же отправлю заказ.
Он было пошел к двери, но вернулся.
— Ну-ка, а как сделать, чтобы дома не падали? Скорее, пока у вас не прошла аура или как там называется ваше озарение.
Я со смехом ответил:
— Отчего бы не испытать невидимую сталь из пустых контейнеров?
Он сказал: «А ну вас» — и закрыл дверь.
А на другой день, в среду, я махнул рукой на дела и повел Нувелину гулять по Планетату. Обойти вокруг нашего шарика — это как раз хорошая однодневная прогулка. Но с Нувелиной Олльте любая однодневная прогулка будет хорошей. Я, правда, помнил, что могу провести с Нувелиной еще только один полный день. Конец света наступит в пятницу.
Завтра с Земли стартует «Ковчег» с улучшателем рефлексов, который разрешит половину наших проблем, и с человеком, которого Земля-Центр посылает мне на смену. «Ковчег» вынырнет из нуль-пространства в точке, достаточно удаленной от солнц Арджайл I–II, а там включатся планетарные двигатели. К нам он прибудет в пятницу и вывезет меня отсюда. Но об этом я старался не думать.
Я довольно удачно забыл про все до тех пор, пока мы не вернулись в комендатуру и Риген не встретил меня усмешкой, при этом его некрасивая физиономия разделилась на две половины по горизонтали.
— Шеф, — сказал он, — у вас получилось!
— Приятно слышать, — сказал я — А что именно у меня получилось?
— Я о проблеме фундаментов. Вы ведь ее решили.
— Точно? — усомнился я.
— Точно. Правда, Нув?
У Нувелины был такой же озадаченный вид, как и у меня. Она ответила:
— Он же дурака валял. Посоветовал использовать содержимое пустых контейнеров, так ведь?
— Ему только казалось, что он дурака валяет, — опять усмехнулся Риген. — Отныне мы именно это и будем использовать. Пустоту. Понимаете, шеф, вышло, как с улучшателем, — до того просто, что мы не могли допереть. И, когда вы велели мне взять то, что находится в пустых контейнерах, я задумался по-настоящему.
На мгновение я и сам задумался, потом, как Риген накануне, хлопнул себя кулаком по лбу.
У Нувелины вид был по-прежнему озадаченный.
— Полые фундаменты, — объяснил я ей. — Как называется единственная среда, в которой птицы-големы не летают? Воздух. Теперь можно строить дома любых размеров. Вместо фундаментов вроем двойные стены с большим воздушным промежутком. Мы теперь можем…
Я умолк, сообразив, что «мы» теперь ничего не можем. Могут они, а я вернусь на Землю и буду искать себе работу.
И прошел четверг, и настала пятница.
Я работал до последней минуты: так легче. С помощью Ригена и Нувелины я составлял сметы предстоящего строительства. Прежде всего — трехэтажное здание комендатуры комнат на сорок.
Мы работали быстро, потому что близился период среднестояния, а какая там работа, когда читать вообще нельзя, а писать можно только вслепую.
Но «Ковчег» не шел у меня из головы. Я снял трубку и позвонил радистам — справиться.
— Только что была связь, — сказал дежурный. — Они вышли из нуль-пространства, но слишком далеко, до среднестояния не успеют. Приземлятся тотчас же после среднестояния.
— Порядок, — сказал я и распрощался с надеждой, что корабль опоздает на сутки.
Я встал, подошел к окну. Мы неуклонно приближались к срединной точке. В северной части неба виден был мчащийся нам навстречу Планетат.
— Нув, — позвал я, — подите сюда.
Она тоже подошла к окну, и мы стали смотреть вдвоем. Моя рука оказалась на ее талии. Не помню, как я положил туда руку, но я ее не снял, и Нувелина не шелохнулась.
У нас за спиной кашлянул Риген. Он сказал:
— Эту часть заказа я сейчас отдам дежурному. Она уйдет в эфир, как только кончится среднестояние.
Риген вышел и закрыл за собой дверь.
Нувелина как будто придвинулась ко мне поближе. Оба мы смотрели в окно на стремительно надвигающийся Планетат. Она сказала:
— Фил, красиво, правда?
— Да, — подтвердил я. Но тут же повернулся и заглянул ей в глаза. Затем помимо своей воли поцеловал ее.
И вернулся к письменному столу. Она сказала:
— Фил, что с тобой? У тебя, надеюсь, нет жены с шестью ребятишками, которых ты тщательно скрываешь, или чего-нибудь в этом роде? Ты был холост, когда я студенткой влюбилась в тебя и пять лет ждала, что это пройдет, но это не прошло, и в конце концов выклянчила работу на Планетате только ради… Что, я сама должна тебе сделать предложение?