Дорогами войны

Погода была пасмурная, с моря дул сырой порывистый ветер. Улицы заволокло дымом пожарищ. Всюду следы разбоя. На дорогах вереницы разбитых автомашин и орудий, кое-где догорающие танки и самоходки и очень много бензобочек. Московская улица. Здесь тянутся дымящиеся руины заводских зданий. Через провалы заборов и взорванных стен корпусов видны пустые цеха. Много станков и оборудования валяется во дворе. Видимо, противник не успел их вывезти. Мне хотелось взглянуть на знаменитое здание оперного театра. Мы еще поколесили по каким-то улицам и, наконец, оказались на площади перед театром. Рядом горят два дома. У здания театра стоят желтые треугольные таблички «Опасно – мины!». Около него и внутри работают саперы. Командир саперного подразделения рассказывает, что немцы подложили под здание мины и взрывчатку, но взорвать театр не успели. Быстрое продвижение 248-й стрелковой дивизии под командованием полковника Галая спасло для потомков это уникальное произведение зодчества. Кстати, если вы спросите любого одессита о театре, он обязательно начнет с того, что построили его русские и украинские мастера. Наш случайный гид, старик, проживающий в одном из соседних домов, с этого и начал. Слушая его, я думал, что одесситы чем-то очень похожи друг на друга. Я спросил словоохотливого старика, кто автор проекта здания.

– Вы мне дайте сто тысяч проектов и ни одного выдающегося мастера, здание не будет построено, – мягкой скороговоркой ответил он, но, видя, что я не удовлетворен ответом, пожал плечами и как бы между прочим добавил: – Почему я должен знать, кто архитектор? Какие-то два одессита из Вены Фельнер и Гельмер. И пусть меня кто-нибудь убедит, что это чистокровные австрийцы, ха-ха!

Мы с интересом смотрели на это красивое здание, главный фасад которого украшен четырехугольным двухъярусным портиком и живописными скульптурными группами. Преобладание стиля венского барокко опровергало утверждение нашего собеседника и подсказывало подданство авторов.

– Вы знаете, – говорит между тем старик, – когда в этом театре пел Федя Шаляпин, знаменитая на всю планету бронзовая люстра качалась. И как бы вы думали, сколько она весит? – Я много слышал об этом театре – центре украинской культуры, но мне не хотелось перебивать добродушного старика. – На взгляд, дунешь – полетит, на вес – тонна с одесским гаком.

Мы возвращались в поселок пригородного совхоза Ульяновка, где расположился штаб конно-механизированной группы. На одной из улиц Ульяновки встретили подразделение партизан. Среди них я увидел несколько солдат в форме чехословацкой армии и вспомнил Мелитополь, конец октября 1943 года и переход к нам 1-й словацкой пехотной дивизии, которую гитлеровцы называли «дивизия – быстро домой». Тогда на нашу сторону перешли только боевые части, находившиеся главным образом в первом эшелоне боевых порядков. Увидев партизан, мы остановились. Это оказалось подразделение объединенного отряда, базировавшегося в одесских катакомбах. Кстати, мне довелось заглянуть в один из партизанских ходов в катакомбы. Это небольшое, тщательно замаскированное отверстие среди развалин на пустыре. А вообще катакомбы представляют собой длинные, широко разветвленные подземные ходы под городом и его окрестностями. Так вот, встретившиеся нам словаки (из той самой 1-й словацкой пехотной дивизии) рассказали мне, что подразделения второго эшелона и тылы этой дивизии были в 1943 году сразу же отведены из прифронтовой полосы в Кривой Рог, а затем переброшены в Одессу. Сержант Кончетти установил связь с командованием партизанской республики. Словацким друзьям было поручено доставлять оружие, боеприпасы, вести разведку, выполнять роль связных между отрядами. Комендант города, подозревавший словаков в связях с партизанами, решил отправить их часть в Тирасполь. В тот же день сержант Кончетти предложил полку в полном составе перейти на сторону партизан. Связавшись со штабом партизанского движения города, словаки ночью спустились в катакомбы. Кончетти был назначен командиром этой первой партизанской части.

– Передайте товарищу Кончетти мой дружеский привет, – сказал я, прощаясь со своими новыми товарищами.

Солдат-словак пожал плечами и с приятным мягким акцентом печально произнес:

– Наш командир, как это сказать, фчэра помьер.

– Кончетти, товарищ генерал, вчера в бою был ранен в грудь навылет. Говорят, что уже скончался, – уточнил командир подразделения.

Сказано это было с чувством глубокой скорби, которая невольно передалась и мне.

Поздно вечером мы сидели у нашей рации и слушали сообщение Совинформбюро: «Войска 3-го Украинского фронта сегодня, 10 апреля, в результате умелого обходного маневра пехоты и конно-механизированных соединений в сочетании с фронтальной атакой овладели важным хозяйственно-политическим центром страны, областным городом Украины и первоклассным портом на Черном море – Одесса, мощным опорным пунктом немцев, прикрывающим пути к центральным районам Румынии…» Мы отсчитали двадцать четыре залпа из трехсот двадцати четырех орудий, которыми столица нашей Родины чествовала освободителей Одессы.

В полночь 10 апреля было, наконец, получено боевое распоряжение штаба фронта: «Группе Плиева во взаимодействии с 8-й гвардейской армией уничтожить отходящие на Овидиополь колонны противника и к утру 12.4.44 г. выйти на побережье Каролино-Бугаз, Ильичевка».

…Генералу Чуйкову ставилась аналогичная задача, но с выходом на берег Днестровского лимана на участке Беляевка, Овидиополь, Каролино-Бугаз! Таким образом, конно-механизированная группа направлялась на юго-запад вдоль побережья Черного моря, а 8-я гвардейская армия по тем местам, где мы шли на Одессу, только в обратном направлении от Одессы – на запад.

Наступление к Днестровскому лиману, как мне казалось, будет в значительной мере облегчено тем, что Овидиополь удерживает наша 10-я гвардейская кавалерийская дивизия. Штаб группы так и не смог связаться с генералом Горшковым, поэтому мы, естественно, толком не знали обстановку на этом участке. Предполагая, что радиостанции 10-й гвардейской дивизии по различным причинам выбыли из строя, немедленно приказал направить в дивизию офицера, чтобы уточнить обстановку и передать боевое распоряжение. Генерал Пичугин поручил это помощнику начальника оперативного отдела майору Морозову. Этот храбрый, инициативный офицер часто с успехом выполнял сложные и опасные задания, но на этот раз боевая удача не сопутствовала ему.

Сопровождавшие его казаки привезли тяжело раненного в голову майора и доложили, что пробиться или просочиться не удалось, так как отошедшие с севера колонны немцев заняли оборону по высотам за речкой Барабой. В районе села Барабой слышна напряженная стрельба из всех видов оружия. Не смог выполнить эту задачу и 3-й эскадрон капитана Н. Н. Василевича. Боевой комэск тяжело переживал неудачу. Теперь мы ждали, когда вернется кавалерийский эскадрон капитана А. А. Марченко. Ему была поставлена более решительная задача – во что бы то ни стало пробиться и найти штаб полковника Шевчука, по захваченной с собой рации связаться со штабом группы.

В ночь на 11 апреля войска конно-механизированной группы возобновили наступление в новом направлении. Сразу же за Сухим лиманом передовые части наткнулись на позиции гитлеровцев. Кавалерийские дивизии атаковали Клейн-Либенталь (ныне Малодолинское) и к 9 часам захватили его, а затем, «по инерции», и Александровку.

4-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус генерала Жданова и отдельная мотострелковая бригада полковника Завьялова повели наступление на Гросс-Либенталь (Великодолинское). Штаб группы перешел в Клейн-Либенталь. Село это, северной окраиной примыкающее к железной дороге, а южной – к лиману, было до основания разбито и выжжено. Здесь нас нашел вернувшийся с задания капитан Марченко. Он выглядел очень усталым. По всему было видно, что путь их был трудным и опасным.

– Товарищ командующий, до Овидиополя мы не дошли, – начал докладывать Марченко, – на рассвете прорвались к Барабою… Там встретили несколько эскадронов 42-го кавалерийского полка… Они дрались в окружении… – Капитан старался говорить четко, но никак не мог справиться с собой.