Страница 55 из 121
И, как водится, на третий день приехали несколько кушелинских аристократов. Они с довольным видом расхаживали по пробивающейся зеленой траве Гиппокампа и явно гордились своей прозорливостью, позволившей им утереть нос соотечественникам, сняв сливки с раннего урожая тсыганских скакунов.
Мы, забавляясь, наблюдали за пришлыми, сидя на складных табуретах у шатров табора Маноха. Кое-кто из женщин проникся ко мне достаточной теплотой, чтобы поделиться секретами хоккано – тысячи изобретенных тсыганами способов заставить чужака расстаться с деньгами. Стоило посмотреть, как гордые храбрые тсыгане подобострастно тянули к гадзе руки, услужливые и раболепные, и вдохновенно лгали. Из великодушия я не назову имени кушелинской маркизы – хотя я ее узнала, не сомневайтесь, – которая отдала одной из кузин Гиацинта узелок с монетами и драгоценностями, когда та поклялась, что если закопать золото на месте рождения слабенького белоснежного жеребенка, проклятие с животного будет снято. Сами понимаете, вернувшись через три дня на место, аккуратно отмеченное воткнутой в землю палкой с белой ленточкой, маркиза с сопровождающими выкопали на пустом поле лишь разочарование.
– Освобождать такие прекрасные вещи от дураков-владельцев – высшая доброта, – самодовольно заявила тсыганка, когда вернулась к шатру и, вытащив из лифа узелок, принялась ощупывать его содержимое. – Конечно, – добавила она, – даже среди гадзе встречаются такие, с которыми шутить не стоит.
Она кивнула подбородком куда-то на другой конец поля.
Я посмотрела в ту сторону, и время для меня внезапно остановилось.
Пятеро аристократов в сопровождении нескольких гвардейцев медленно ехали по полю, глядя по сторонам, болтая и смеясь под бледно-голубым небом. Как всегда справные лошади и упряжь выделяли их из общей массы кушелинов; невозможно было не узнать эти черные как ночь плащи с золотой замысловатой вышивкой в восточном стиле, длинные вьющиеся иссиня-черные волосы, бледные, как слоновая кость, лица и яркие сапфировые глаза.
Шахризаи.
Трое мужчин, выбирающих боевых коней. И две женщины.
Одной из которых оказалась Мелисанда.
Я успела позабыть – как я могла? – насколько она прекрасна. Чарующее и ненавистное, ее безупречное лицо блистало подобно звезде в россыпи бриллиантов. Маленькая и незаметная, презренная полукровка среди тсыган, я смотрела на нее через Гиппокамп и чувствовала, как по коже бегут мурашки, как я превращаюсь в камень из ненависти и – ах, помоги мне Благословенный Элуа – всепоглощающего желания. Никто другой, даже Делоне, не знал меня так, как она. Только она понимала, каково это: быть такой, какой я была. Какой являюсь до сих пор и останусь до самой смерти.
Каждое движение Мелисанды, каждое ее ерзание в седле, каждое почти неуловимое натягивание поводьев я чувствовала на себе, своею кожей, плотью и костями.
А вслед за ненавистью и желанием навалился страх, поскольку я здесь находилась не как тсыганка-полукровка, не как служительница Наамах или избранница Кушиэля, но как Федра но Делоне, посланница королевы Земли Ангелов Исандры де ла Курсель, а Мелисанда Шахризай – самая опасная изменница в королевстве за всю его историю.
Передо мной мелькали свет и тьма, пока я дышала короткими вздохами, а сердце мое колотилось, как у перепуганного кролика. Меня окружали голоса, что-то бормочущие на ангелийском и тсыганском, но слова не пробивались через шум в моих ушах, подобный океану – низкий пугающий рокот. Но даже издалека я слышала беспечный смех Мелисанды. Мимо плыли неразличимые лица. В какую-то секунду я осознала, что меня трясут за плечи и не кто-нибудь, а встревоженный Жослен. Его золотые волосы струились сквозь застлавшую мой взор красную пелену, пока он встряхивал меня, – поцелованная солнцем пшеница хлестала кровавый морок.
Но вдруг Жослен пропал, и осталась только она, Мелисанда, в пятидесяти метрах от меня, развернутая в три четверти, беззаботная и прекрасная. В любой момент она могла повернуться ко мне лицом и увидеть меня, довершить протянувшую между нами связь. Ее бриллиант жерновом давил мне на грудь, бархатный шнурок словно ждал, когда она возьмет его в руку.
Предвкушение рвало меня на части.
– Она минует тебя и ничего не заметит.
В мой ужас вторгся низкий настойчивый голос, крюком зацепившийся в глубине души и выдернувший меня из морока. Пелена рассеялась; я моргнула и различила лицо Гиацинта, его красивые темные глаза. Он держал меня за руки, нежно, но твердо. За его спиной Шахризаи продолжили свой путь – маленькие черные фигурки на гарцующих лошадях.
– Она минует тебя и ничего не заметит, – повторил Гиацинт.
В его голосе слышалась печаль.
Принц Странников сделал выбор.
Глава 64
Да, тсыган кралис за пару дней сердечно полюбил своего внука-полукровку, это было очевидно и несомненно.
Но после слов Гиацинта, выдернувших меня из забытья, на поле повисла тишина – вроде той, когда одна огромная волна уже разбилась о скалы, а следующая еще на подходе. И точно, вдруг все разом загомонили.
– Врайна! Он обучен дромонду! Сын Анастасии говорит дромонд! Он на нас на всех навлечет проклятие!
Не стану перечислять тех, кому принадлежали возмущенные голоса, сотни возмущенных голосов. Но можете не сомневаться, что обвинения в сторону Гиацинта летели от всех его двоюродных бабушек-дедушек, тетушек-дядьев и кузенов-кузин, которые вроде бы охотно впустили его в свои сердца. Гиацинт безропотно сносил их нападки, молча глядя мне в глаза. «Не ради меня, – подумала я. – Пожалуйста, не делай этого только ради меня». Он понял и покачал головой.
В отдалении закупщики из Дома Шахризаев с любопытством оглянулись на беснующихся тсыган и вернулись к торгу за боевых коней для грядущей войны, о которой во всем королевстве, как им мнилось, больше никто не знал. Шахризаи даже не пытались спорить о цене, а просто перебивали любые ставки.
Сбоку мстительно скалилась старая ведьма с сотней золотых монет на морщинистой шее.
Гиацинт застыл без движения.
Жослен, сжимая рукоятки обнаженных кинжалов, медленно разворачивался туда-сюда, чтобы защитить меня в случае опасности, изящный и смертоносный.
– Это правда, чаво, внучок? – возвысил голос Манох.
Его ястребиные глаза были печальны, когда он выступил вперед из толпы тсыган, расступившихся перед своим патриархом.
Гиацинт отвесил грациозный поклон Принца Странников.
– Да, дедушка. Я и вправду обладаю даром дромонда. И мама научила меня им пользоваться.
– Тогда это действительно врайна. – Манох прерывисто вдохнул, словно дыхание причиняло ему боль. – Слушай меня, сын Анастасии, ты должен сейчас же отказаться от этого дара. Дромонд – не мужское дело.
Глянь в ту секунду Мелисанда на взволнованный табор, она бы тут же все поняла. Даже не разглядев меня, она бы увидела круг, окаймленный затихшей толпой, а в центре – Гиацинта и кассилианского воина-жреца в плаще мендаканта… О да, Мелисанда бы точно поняла, что я тут как-то замешана. Делоне научил ее тому же, чему и меня: смотреть, слушать и различать узоры в мнимом хаосе спутанных нитей. В этом мы с ней были на равной ноге. Но Элуа снова явил свое благоволение: моя возлюбленная врагиня так и не посмотрела в нашу сторону. Шахризаи, скользнув по скопищу бродяг пренебрежительными взглядами, отдали все внимание лошадям, за которыми и прибыли на Гиппокамп.
В ответ на слова Маноха Гиацинт с бесконечным сожалением покачал головой, глаза его напоминали черные жемчужины, блестящие от слез.
– Не могу, дедушка, – тихо ответил он. – Ты отсек от себя и от рода мою мать, изгнал ее из табора, но я не откажусь ни от нее, ни от ее дара. Я же ее сын, ее частица. Если врайна быть тем, кого она из меня сделала, значит, я врайна.
Что же Анастасия видела в будущем своего сына? Какое отражение в глазу, отмеченном красной точкой? Не знаю. Зато теперь мне стало очевидным, что наша миссия невыполнима без Гиацинта. И избранный им Длинный путь совсем не тот, по которому шли тсыгане с тех самых пор, как по земле ходил Благословенный Элуа, отринутый ими.