Страница 75 из 106
Прощание выглядело как-то излишне официально, даже с холодком. Поэтому, уходя, уже с порога, Тоня лукаво подмигнула Андрею.
Да, попала баба в переделку — сама теперь и выпутывайся. Верила она Андрею, знала его безграничную честность, даже аскетическую суровость. И все же где-то в глубине сердца затаилась нехорошая ранка. Слишком уж логичной была выстроенная анонимщиком цепь: Заремба — Тамара, Заремба — Валентина, Валентина — Рубанчук, Рубанчук — Антонина…
Тоня позвонила из проходной завода в дирекцию, и вскоре уже шла узенькой аллеей к механообрабатывающему цеху. Сколько раз приходила на завод, и всегда легко щемило сердце: и от этой расцвеченной красным кумачом Доски почета, и от могучих цехов за рядами тополей, и от шумного рабочего люда. Все в движении, в деловой спешке, в гомоне. Механообрабатывающий цех новее и выше остальных, с широкими стеклянными окнами, с транспарантом над просторными входными воротами.
Сразу же поднялась на второй этаж, к начальнику. Не следовало, конечно, этого делать, но, увы, поняла позже. Ты — журналист, нуждаешься в объективной оценке, а начальство всегда по-своему субъективно. Однако вспомнила, как приветливо принимал ее Кушнир в последний раз, и успокоилась.
Кушнир сидел в своих хоромах — действительно, не кабинет, а хоромы! — и названивал по телефону. Увидев Антонину, широко развел руками. Радость его была неподдельной. Вот кого он не ожидал!.. Конечно, заходите, уважаемая… Провел ее к приставному столику, сам сел напротив, внимательно заглянул ей в глаза. На его скуластом лице появилось выражение настороженного внимания.
— Плохо, что не ожидали, — усмехнулась Тоня, стараясь играть роль беззаботной, милой гостьи. — Редко мы видимся, дорогой начальник. А жизнь идет и, как мне кажется, не оставляет нас без внимания. Может, поделитесь новостями?
Он помрачнел, стал нервно разглаживать ладонями гладкую поверхность столика. Новости есть. И необычные. Более того — героические… У них сегодня была трудная ночь — таких ночей они не переживали давно. Дело шло о жизни и смерти, о том, на что способен рабочий человек. Мы ведь представляем его только за станком да с инструментом в руке. А он, простой рабочий человек, оказывается способным на подвиг. Одним словом…
Тоне хотелось прервать его патетическую казенную болтовню, хотелось вынуть анонимное письмо и положить перед начальником. Что вы скажете на это? Однако выдавила из себя почтительную усмешку и сказала, что рада случаю узнать про ночное происшествие.
— Случился пожар в формовочным цехе, — как бы гордясь этим, начал Кушнир. — У наших соседей. Что там было, с чего все началось — неизвестно.
— Есть жертвы? — встревожилась Антонина.
— Могли быть.
— Как это — могли?
— Вот так. Очень просто. Один наш работник едва не заплатил своей жизнью. — В голосе Кушнира зазвенело искреннее огорчение. — Пшеничного помните? Нашего лучшего токаря. Вы и о нем, если не ошибаюсь, писали.
Тоня, конечно же, помнила героя своего небольшого очерка — симпатичного рослого парня Николая Пшеничного. Умеет и работать с огоньком, и футболист отличный. В заводской сборной играет. А писала она о Николае, когда он придумал хитрое приспособление к своему станку и сумел вдвое перекрыть плановое задание. Но самое толковое в парне то, что он не сделал из своего изобретения секрета, хотя, при существующих расценках, оно резко подбросило его заработок, за три сотни в месяц перевалило. Нет, он тут же принес свою выдумку начальнику цеха, чтобы тот обеспечил ею всех цеховых токарей. Молодец парень. Ну, бывает, конечно, покричит, так сказать, «побазарит», однако это у него от молодости, от излишней, бьющей через край энергии, а не от «горлохватства». Так думала тогда Тоня, так она и написала о нем. Неплохой получился очерк. Прошел он под рубрикой «Люди одного завода». И о мастере Зарембе она писала, и о литейщиках, и об инженерах из ЦКБ, и о ветеранах. Целая серия получилась, в которой завод как бы раскрывался через портреты рабочих людей, тружеников различных профессий.
— Так что же с ним произошло? Он здоров? — с испугом спросила Тоня.
— Слава богу! — Кушнир встал из-за стола, подошел к окну, окинул хозяйским взглядом стены соседнего цеха. — Не умеем мы ценить людей. А когда случится беда — бьем в колокола!.. Однако я могу вам показать. Пойдемте.
Они спустились в цех, вышли через боковую дверь под тенистые тополя. Тоня увидела черные полосы на стенах, обгоревшие деревянные двери, выбитые стекла. Чувствовался еще запах гари. Пожар, как полагали, начался из-за электропроводки, огонь перебросился на складское помещение, а там были ценные деревянные формы, заготовки, лекала…
— Никто не заметил, когда началась беда, — рассказывал Кушнир. — Увидели, как пламя уже из окон рванулось. Ну, тут уж, сами понимаете, размышлять было некогда, мои ребята и кинулись в огонь. И первым среди них — Коля Пшеничный…
— В огонь? — ужаснулась Тоня.
— В самое пекло, — подтвердил Кушнир. — Стали вытаскивать кто что мог. Хватали прямо из огня. Меня-то самого здесь не было. Рассказывали, носились как дьяволы. А потом… — Кушнир сделал паузу, и его голос стал торжественно-печальным: — Пшеничный не выбежал из огня…
— Но вы же сами сказали, что жертв не было.
— Именно так, — вздохнул Кушнир и с силой ударил ботинком по обгорелой деревяшке. — Могла быть жертва! Но вынесли его в последний момент…
— Я всегда была высокого мнения о ваших рабочих, — сказала Тоня.
Они вышли во двор из помещения формовочного цеха, из черной вони, обгоревших досок, копоти. Был ясный солнечный день. Но Кушнир хмурился, поглядывал на журналистку, словно хотел что-то сказать, но не решался. Наконец бросил, вроде бы вскользь:
— Удивитесь, если я вам сообщу еще одну деталь. Знаете, кто вынес из огня Пшеничного? Мой заместитель Максим Заремба. Они враги лютые, непримиримые. А когда случилась эта история и стало ясно, что Пшеничный погибнет там, в огне, Заремба, не размышляя, бросился внутрь. Думали, что оба сгорят, — Кушнир нервно вытащил сигареты, закурил. — Вот как бывает, Антонина Владимировна.
Слова «враги лютые» насторожили Тоню. Вдруг вспомнилось все, что прочитала в письме анонимщика. Пришла-то ведь она сюда, чтобы поговорить о Зарембе. И когда она сообщила об этом Кушниру, тот почему-то отвел взгляд в сторону и нехотя сказал, что этого (он подчеркнул последнее слово) материала у него достаточно. Но сейчас у него просто мало времени. Договорились встретиться позже. Тогда Антонина поинтересовалась, где живет Пшеничный. Оказалось, по-прежнему в общежитии, недалеко отсюда… Ну вот и хорошо.
У нее появилось непреодолимое желание поговорить с парнем. Чувствовала, что здесь есть какая-то тайна. И она должна ее раскрыть. Надо обязательно увидеть человека, который был спасен своим «врагом»… Понять, почему все-таки «враги»…
В комнате Пшеничного стояли три кровати. Двое ребят из вечерней смены сидели за столом, обложенные книжками, тетрадями, готовились, видно, к занятиям. Пшеничный лежал на кровати, глядя в потолок. Бледное лицо, глаза запавшие, сорочка расстегнута. Увидев корреспондентку, долго приглядывался, потом узнал и неприятно удивился:
— Вы? Ко мне, что ли?
— Я не надолго, Коля, — извиняясь за свое вторжение, отозвалась с порога Тоня.
Ребята за столом сразу вскочили, закрыли конспекты, книжки и вышли в коридор. Она присела к столу. Пшеничный демонстративно отвернулся в стене.
— Ну? — выдавил из себя хмуро. — Только я в герои не гожусь.
— Нет, вы — герой, вы — молодец! — более горячо, чем следовало, воскликнула Тоня.
— Да что вы говорите? — с иронией отозвался Пшеничный и сел на кровати, свесив ноги в носках. — Все там были, и я… У нас так положено. Хочешь — не хочешь, а иди со всеми. Вот я и полез. И дурак, конечно! У них там электропроводка на соплях. Скоро весь завод сожгут. А мы знаем и молчим. Герои…
Ее поразила его ожесточенность. Почему «хочешь — не хочешь»? Почему «дурак»? Не узнавала парня. Он запомнился ей простым, добрым, веселым, всегда готовым к шутке, к веселой болтовне. А здесь упрямство, откровенная отчужденность. Другой бы гордился тем, что сделал: бросился в огонь, показал высокий класс гражданского мужества… Нет, парня что-то грызло, и Тоня хотела, пыталась понять его настроение.