Страница 60 из 106
Валькирия вдруг замолчала и, словно демонстрируя свою усталость, поставила на стол локти, оперлась лбом на руки и сжала виски.
— Такой утомительный день, господи!..
Богуш понял, что ему дан предельно ясный намек. Да, да, он сейчас уйдет… Но как трудно оторваться от кресла, уйти, не задав доктору Рейчу главного своего вопроса. Почему Герберт сказал ему тогда в Малютине: «Простите меня за все!»? Почему? Какая тайна осталась там, в прошлом? И он сказал напрямик:
— Фрау Валькирия, я не могу уйти отсюда, не поговорив с Гербертом.
— Я никогда не будила его в такое время, господин Богуш, — отрезала она. — Полагаю, что у вас еще найдется время для разговора.
— Сомневаюсь.
— Ну, в конце концов, все зависит от того, сколько дней мы здесь еще пробудем.
— Не понимаю, — продолжал свою мысль Богуш. — Герберт до сих пор не захотел встретиться со мной. Объясните мне, в чем дело?
Валькирия поднялась.
— Время позднее, господин Богуш.
— Но я прошу вас…
Она внимательно посмотрела на него сверху вниз, словно что-то мысленно прикидывала.
— Ну, что же… Тогда буду откровенна до конца, господин Богуш. — Она решительно села в кресло. — Иногда, господин Богуш, старые знакомства бывают не очень приятными.
— Это вы о Герберте?
— Да! О нем.
— Он, что же, боится меня? — удивился Богуш.
— Нет, Герберт вас не боится, — на имени «Герберт» Валькирия сделала заметное ударение.
— Но вы же сами сказали, что ему неприятно вспоминать наше прошлое.
— Он вас не боится, доктор, — повысила голос фрау Валькирия, и ее глаза налились холодом. — Это я вас боюсь!
— Чем же я вас так испугал, фрау? — усмехнулся Богуш.
— Операцией, — коротко ответила она и сделала паузу. — Вернее, идеей вашей совместной операции… Да, господин Богуш, я не хочу, чтобы мой муж стал к операционному столу рядом с вами.
— Не понимаю, фрау Валькирия, — протянул Богуш, настораживаясь.
— Сорок лет назад вы запятнали себя сотрудничеством… Я не вмешиваюсь в ваши советские законы, но вас должны были судить за сотрудничество с гестапо…
От возмущения у него перехватило дыхание. Ожидал всего, но услышать такое!.. О каком сотрудничестве она говорит?!
— Я прекрасно знаю, что я говорю, господин Богуш, — с неприкрытой угрозой произнесла Валькирия.
У нее имеются, продолжала она, такие материалы, о которых он, господин Богуш, и не догадывается, даже представления не имеет. И если господин Богуш будет и дальше настаивать на своей бессмысленной, дерзкой, идиотской затее, она передаст свои материалы куда следует…
На Богуша словно нашло мгновенное затмение. Вдруг разлился мрак на этой ярко освещенной электрическим светом веранде. Среди немого, заснувшего парка… Нет, это что-то невероятное! Чушь какая-то…
— Мадам, — сказал он громче, чем следовало бы в ночной тишине, — я никогда не скрывал своего прошлого. Да, я работал во время войны в немецком госпитале. И об этом у нас известно. Ваш муж узнал меня, как своего коллегу еще по Берлину, и привел к себе в госпиталь. Это было под Малютином. Осенью сорок второго… Я был в кровавых лохмотьях, вот эти руки были у меня тогда, — показал он свои широкие, тяжелые ладони, — черные, в крови… Вокруг горы людей, расстрелянных вашими солдатами, мадам, пылающая церковь, и только ваш муж, ваш будущий муж спас меня. — Голос у Богуша сорвался, грудь сдавило, стало тяжело дышать, тяжело говорить. — Он привел меня в свой лазарет, в военный немецкий лазарет. И я начал оперировать немцев. Да, оперировать своих палачей, своих мучителей! — Он неожиданно сник, откинулся на спинку кресла. — Я их оперировал, мадам Валькирия, потому что так было нужно!
Но она презрительно отмахнулась.
— О нет, господин доктор! Я совсем о другом, — сказала она почти бесцветным и от того еще более страшным голосом. — Я могу напомнить вам о вашем сотрудничестве с гестапо. Вы были коллаборационистом и предателем.
— Вы сошли с ума!.. — возмутился Богуш.
— Нет, я абсолютно здорова. Но от фактов не уйдешь. Никуда не уйдешь от фактов, господин доктор. — Она поднялась. — Вспомните ваш арест и странное освобождение. Вспомните хирургическую операцию первого августа сорок третьего года в Малютине, которую вы сделали по приказу гестапо.
Он тоже поднялся. Скорее от неожиданности услышанного, от того, что именно ею сказаны эти слова.
— Какую… операцию? — сказал одними губами.
— Забыли, господин доктор? — с язвительным сочувствием воскликнула Валькирия. — А ведь есть вещи, о которых не следует забывать никогда!
И не попрощавшись, даже не кивнув, она ушла в коттедж.
16
Наплывают воспоминания, бреду через них, как сквозь туман. Ноги нащупывают земную твердь, с трудом угадываю направление, куда идти. Как сорок лет назад. Кто он, этот Герберт Рейч? Зачем спас меня? Зачем явился теперь в новой ипостаси? Знать, переродилась душа старого немца… А может, не переродилась вовсе? Может, он всегда был таким, с двойным дном?..
Горячая до одури, пыльная дорога в Шаблово… Немые вопросы на лице у Рейча, словно гримасы, сменяют друг друга: «Как мы очутились посреди партизанской деревни? Зачем привез я его сюда?.. Неужели я решил его выдать партизанам?.. А что ожидает его, если я останусь тут, у партизан? Ведь гестапо потребует ответа…»
А потом — облако пыли от умчавшейся машины.
Рубанчук с двумя партизанами выводит меня за деревню. На хлопцах полицейская форма, белые повязки на рукавах, немецкие карабины. Рубанчук обнял меня и еще раз напомнил о своей семье: «Пусть Ольга поживет у бабы Сидорчишиной. Там я их и найду».
Сажусь на подводу. Настроение у моих провожатых тревожное. Это понятно, ведь о карателях им уже известно. Они должны доставить меня к городу и успеть вернуться. Поэтому волнуются. Вчера, понял я из их отрывистого разговора, один из них, его зовут Клим, ходил брать полицая в соседней деревне, да не удалось. Отстреливался, мерзавец, а последний патрон оставил себе. Закоренелый, видать, был головорез, не надеялся на партизанскую милость. А сейчас партизан, сидя на передке подводы, часто подхлестывает лошадь прутиком. Такого с ним еще не случалось, чтобы не выполнил командирского поручения.
— Не кручинься, солнышко мое ясное, — насмешливо утешает его светлоглазый, с белым чубом Генка Бычков. — Сегодня у тебя будет возможность отличиться. — Он неожиданно улыбается.
Смотрю на него, и у меня на сердце теплеет. С таким хлопцем совсем не страшно ехать даже к черту на рога, он и на смерть пойдет с широкой, слегка лукавой улыбкой. Хоть и простоватый у него вид, но за спиной нелегкая школа войны, и эта его беззаботность на самом деле показная. Он держит в руках немецкий карабин, а рядом, на соломе, — шмайссер с полным рожком патронов. В оттопыренных карманах — гранаты «лимонки». Глаза внимательно оглядывают, ощупывают округу. От такого взгляда ничто не утаится. Встречи с патрулями нам совершенно ни к чему. В крайнем случае, я — арестованный.
— Почему так мир устроен? — Генка задумчиво качает головой. — Неужто неясно этим подлецам-фашистам, что войной ничего не добьешься? Ты меня ударь один раз, я тебе тут же два раза врежу. Ты на меня с пулей, я тебе гранату под ноги. И что интересно, возьмешь в плен этого фрица, он же такой сопливый, такой беззащитный, дрожит, на колени падает, Гитлера своего проклинает. А отпусти его живым — завтра он на тебя снова танками попрет. Неужели тебе, гитлеровская душа, мало своих Рейнов и Вестфалий? Или у тебя натура такая загребущая? — Генка вдруг поворачивается ко мне. — Скажите, как врач, не может ведь такого быть, чтобы человек волком родился?
Объясняю, как могу: есть, конечно, врожденные инстинкты, есть определенные биологические склонности у разных людей, не все одинаковыми приходят на свет. Но для того чтобы зверство из человека поперло, должны возникнуть определенные условия.
— Ясно, — встряхивает головой хлопец. — Фашисты придумали такую систему, чтобы зверство лезло из каждого, а мы это зверство давим. Правильно? У нас все люди будут после войны как ангелы.