Страница 33 из 106
— Спокойной не жди, — твердо отрезал Курашкевич. — Главное: суметь показать себя на уровне современных требований. И чтобы люди тебя поддерживали.
— Одного поддержишь, сто орут.
— Не тот прицел, значит, выбрал, — поучительно заметил Курашкевич. — Забыл, что к каждому человеку есть свой ключик? — Он хитровато глянул в бледное, морщинистое лицо Кушнира. — Даже к моему зятю можно найти подход!
У Кушнира дернулось веко. Он сжал губы.
— Боюсь, что с вашим зятем сработаться будет трудно, — проговорил он мрачным тоном. — Не узнаю его после возвращения из загранки. Шныряет, вынюхивает, влез в народный контроль, к Сиволапу бегает по сто раз на дню… Кажется, и к вам подкатывается.
— Ко мне?.. С ума сошел!
— Нет, дорогой мой Порфирий Саввич, — невозмутимо продолжал Кушнир. — С ума сходить будем вместе. И по этапам. Первый этап: мой братец построил вам домик. Было? Было. Второй этап: материалы на домик перебрасывались из нашего лесного профилактория. И это верно. Третий этап: председатель цехового народного контроля, мой заместитель по производству Заремба Максим Петрович, начинает докапываться — по указаниям Смолякова и Сиволапа, конечно! — куда и каким способом ушли стройматериалы со стройки. Думаю, это тоже что-то значит. — Он сделал выразительную паузу. — Так вот я спрашиваю вас: как же мне прикажете найти общий язык с вашим дражайшим зятем? Я вас спрашиваю: как же мне найти дорогу к нему? К этому вашему бессребренику?
Курашкевич резко мотнул головой.
— Бессребреников нет.
— Плохо вы его знаете.
— Знаю. И очень хорошо, — подумав, ответил Курашкевич. — Такое знаю, о чем тебе и не приснится. — Он выжидательно глянул на Кушнира, подмигнул слегка. — Не паникуй, дружище! У него дочь крепко болеет. Деньги нужны. Вот тут мы его и подловим.
— Не так это легко, Порфирий Саввич…
— Посмотрим, — Курашкевич провел ладонью по толстой шее, вытирая пот. — Хотя мужик он, конечно, непонятный. Видать, люди его часто обижали. Вот он и озлобился. Горячий больно. Не умеет жить с людьми, уважать их доброе отношение.
— Да, нет у него тонкости, — задумчиво вставил Кушнир. — Говорят, тут наши ребята перехватили его на шоссе, когда с рыбалки возвращался, и маленько намяли бока.
— Это уж лишнее!
— Ну, не так чтобы сильно. Но… как говорится, предупредительный сигнал, — Кушнир развел руками. — Видно, он и сам чувствует свою вину. Потому что никому об этом ни гу-гу.
Курашкевич похлопал Кушнира по плечу, изобразил на загорелом лице понимание.
— Вижу, придется вмешиваться, Анатолий Петрович. Поищем узду и на нашего жеребчика. — Он вздохнул, словно сочувствуя себе самому. — Вот так всю жизнь делаешь людям добро… Вам, молодым, этого не понять. Перед войной с ночных смен не вылазили, учиться приходилось на голодное брюхо. Для народа трудились, для родины. А вот когда самому туговато, мой ближайший друг… — Курашкевич полушутя обнял Кушнира за плечи, — не спешит ко мне с помощью.
— Вы о чем, Порфирий Саввич? — не понял его Кушнир.
— О том же, мил-человек, все о том же самом. — Курашкевич обидчиво надул губы. — Слов нет, дом мне твой братец построил, а вот железную оградку для моей усадьбы сколько месяцев обещает? С зимы, если не ошибаюсь?
— Да мало ли вы получили от него дефицитов? И кирпич, и цемент, и асбестовые трубы…
— За все заплачено.
— Ну, не будем вспоминать, Порфирий Саввич. Плата была чисто символической. Вы же знаете, откуда шли к вам материалы. Сколько мне приходилось водить за нос наших профкомовцев, убеждать их, что все это ради интересов цеха, ради общей, так сказать, выгоды… А вы обижаете, Порфирий Саввич, нехорошо… — Кушнир недовольно скривил губы. — И потом опять же: ваш родной зятек. Начнем мы с братом металл выколачивать для вашей оградки, а он на меня — донос. А потом — контролеры. Они мне теперь дышать не дают.
— Да что у вас там, люди или черт знает кто! Для бывшего замдиректора какую-то паршивенькую оградку не сварганите?
— Все будет в порядке, Порфирий Саввич, — успокоил его Кушнир. — Это я вам обещаю. Сейчас о другом время думать. О тех кирпичиках, о цементе, о даровой рабочей силе…
Он подвез Курашкевича прямо к дому. Хозяин предложил зайти в дом, по рюмашечке с приездом. Нельзя? Это по какой такой причине? Сегодня же, кажется, воскресенье. В своих путешествиях Курашкевич совсем потерял счет дням. Ну, конечно, воскресенье! Ах, дела? Ну, тогда другой разговор… Курашкевич крепко пожал руку Кушниру, подмигнул ему многозначительно и вылез из машины.
Большой каменный дом с двумя верандами и просторной мансардой под высокой шиферной крышей радостно приветствовал своего хозяина. Широкие, чисто вымытые окна улыбались, сияли. Хорошо тут жилось. Свое, надежное. Огородить бы железным забором, ворота поставить из металлических листов в шесть миллиметров, телефон, газ, водопровод, живи — не хочу. Такой дворец и продать нетрудно. Найдутся покупатели. Еще и хорошие деньги дадут. А деньги сейчас будут нужны: ребенка лечить, по врачам, по курортам. И если договориться с Валентиной, с дочерью, то на следующий год можно вообще вместе со Светланой перебраться под кавказское солнце.
В доме никого не было. Ключ нашел в условленном месте — в сарае под доской. Только перешагнул порог в просторную прихожую, появился Заремба. Поздоровались сдержанно. Хмурый, худой, неказистый какой-то зять у Курашкевича. Одно слово — работяга. А жена у него известная актриса. Заслуженная. И чего она в него втюрилась? Никак не мог смириться Курашкевич с выбором своей дочки. Была бы мать жива, не дошло бы до такого никогда.
— С возвращением, Порфирий Саввич, — кивнул Заремба своему крепко сбитому, мускулистому, на полголовы выше его тестю.
— Откуда это ты? — поинтересовался Курашкевич.
— С работы, — пожал плечами Заремба. Можно было подумать, что тесть не знал положения дел на заводе. Вечная лихорадка, постоянные сверхурочные. Как все это надоело!..
— Ну-ну, — покровительственно успокоил его Курашкевич. — А меня ты чем порадуешь, зятек?
— В доме никакой радости, а на заводе… что ж…
— А что на заводе? — насторожился Курашкевич.
— Тоже ничего особенного… Вот… наградили меня.
— Чем же? — с облегчением вздохнул Порфирий Саввич.
— Орденом Трудового Красного Знамени.
— Ого! Это за какие ж такие заслуги? — Курашкевич с иронией посмотрел на зятя.
— А награждают им исключительно тех, кто не умеет жить как надо. Как некоторые считают, из тех, что гребут под себя.
Курашкевич понял, кого имел в виду зять, говоря «некоторые», но сдержал раздражение и протянул руку:
— Молодец, поздравляю!.. А что со Светланой? — Услышав про обострение болезни, совсем помрачнел. — Может, врачи плохие или подхода к ребенку нет? — Спросил у Зарембы: — Ты не торопишься?
Максим ответил, что время у него имеется, и тесть предложил выйти в сад. Дождей не было больше месяца, но чувствовалось и другое: пока Курашкевич наслаждался отдыхом на Кавказе, дети не очень усердно следили за своим участком. У дочери — театр, у зятя — вечный заводской круговорот, общественные дела, хлопоты, списки, комиссии, проверки… Не хотелось сейчас упрекать зятя. Черт с ним, с садом! Курашкевич ходил между деревьями, ковырял носком ботинка сухую землю, задрав вверх голову, приценивался к будущему урожаю.
— Разве здесь фрукты? — вырвалось у него. — Вот там — красота!
Он стал с увлечением рассказывать. Если есть рай на земле, то он — в Абхазии, на Сухумском берегу. Там люди из ничего умеют делать деньги. Буквально из ничего. Воткнешь стебелек в землю, хатку какую-никакую собьешь, раскладушку под виноградником поставишь — и уже сыплется, сыплется.
— В карман или в мешок? — не скрывая иронии, спросил зять.
— Можешь свои улыбочки приберечь для другого употребления, — тихо, без тени злости, ответил Курашкевич. — Хочу с тобой поговорить со всей откровенностью. Орден ты получил — это хорошо. Может, и еще дадут, в газетах замелькаешь, станешь известным человеком. Но знай: все это тлен, все пройдет. На пенсию выйдешь старой изношенной клячей, работягой с мозолистыми руками… — И, заметив, как вскинулся Заремба, сразу же остановил его твердым словом: — Молчи! Знаю, что скажешь: трудовая честь, дружба, уважение людей! И мне дружба и уважение дороги. С моральным кодексом я как-нибудь знаком. Но есть вещи дороже.