Страница 6 из 46
Но давайте перейдём к рассмотрению третьей теории невроза — той, которая утверждает, что мы страдаем из-за определенных внутренних состояний, похожих на умственных паразитов, отбирающих у нас энергию. В христианском мире зло и неблагополучие было в основном представлено смертными грехами в Средние века, и сегодня нам наверняка покажется, что эти «грехи» — лишь догматические пережитки прошлого, имеющие малое или сомнительное отношение к нашей жизни. Но на Востоке существовало что-то похожее — так называемые клеши, или эмоциональные препятствия, в традиции индуизма означавшие примерно то же — например, гордость или зависть. Почему именно эти состояния, а не другие? Почему среди стольких негативных эмоций христианская традиция выбрала семь смертных грехов, а буддизм обычно пять? В христианстве до Папы Григория I Великого, который систематизировал грехи до семи, их было восемь, а в настоящее время распространяется знание о системе эннеаграммы — девятиконечной фигуре, являвшейся древним символом азиатской христианской культуры, пришедшим к нам из Афганистана, знание о которой в современный мир принес Георгий Гурджиев. Но будь грехов семь, восемь или девять, оправданно ли называть их «смертными» и утверждать, что они являются корнем наших видимых бед?
В первом приближении можно сказать, что психология постепенно открыла эти же психические состояния. Так, например, несколько десятилетий назад Карен Хорни выстроила целую теоретическую и психотерапевтическую систему вокруг гордости и, в частности, вокруг идеи, что мы тратим свою жизнь попусту, чтобы добиться славы, вместо того чтобы реализовать свой потенциал. Жить ради славы — это значит жить с позиций идеализированного Я. При этом мы думаем, что реализуем себя, а на самом деле живем в соответствии с далеким от реальности представлением, которое сами о себе составили. Мы строим его исходя из заниженного видения себя, сформировавшегося в нашей психике из-за недостатка любви, и в дальнейшем мы не учимся любить и ценить себя. Что-то похожее есть в разработках Мелани Кляйн о зависти, а Фрейда — о страхе и тоске как основе всех наших невротических проблем. Практически, отталкиваясь от каждого из смертных грехов, можно сформулировать теорию невроза; а теория, объединяющая их в совокупности, может объяснить множество вещей, если бы кто-то посвятил себя отслеживанию причинных связей собственных повседневных переживаний с той или иной мотивирующей причиной. Но наряду с тем, что психология, и особенно опыт терапии, подтвердили важность так называемых смертных грехов в объяснении страдания, недавнее применение психологии эннеатипов[6] в психотерапии было принято с таким энтузиазмом терапевтами разных школ, что у меня не остаётся сомнений, что это помогло им стать лучшими терапевтами, и более того, описание характеров, предлагаемое психологией эннеатипов, совпадает с Диагностическим и статистическим руководством по психическим расстройствам DSM-V Американской ассоциации психиатрии и даже является более глубоким, что приводит многих к мнению, что на сегодняшний день это лучшее объяснение характеров.
Но я не буду сейчас останавливаться на отдельных грехах, а подчеркну их общие черты: это комбинация жадности, деструктивности и фальшивой любви. Когда о ком-то говорят, что он «страстный», часто имеют в виду некоторый переизбыток любви, не являющейся настоящей, это скорее неправильно понятая любовь: ею можно задушить любимого человека, не давая пошевелиться, контролируя каждый шаг, можно владеть им и даже убить его. Убивают из ревности, убивают из собственнических чувств, убивают, потому что хотят получить от другого человека то или иное, так что эти грехи как разновидности страсти являются формами поглощения, формами того, что А. Маслоу называл дефицитарной мотивацией, в которой жизнь ведется не от избытка, а от недостатка: человеком как будто движет стремление заполнить пустоту внутри себя.
Несмотря на дефицитарную мотивацию, определяющую нашу жизнь в период незрелости, внутри нас, однако, находится потенциал психодуховной трансформации, который ведёт нас от состояния поглощения в состояние избытка. Подобно гусенице бабочки, которая только и делает, что ест, мы являемся «обжорами», как я уже говорил, настоящими пожирателями. Фрейд был пессимистичен в своем взгляде на человеческую натуру, называя нас потенциальными паразитами и латентными людоедами. Но зрелая генерация человека похожа на бабочку, которая летает свободно не обременённая излишком страстей. И переход к зрелости предваряет очищение, начинающееся с самопознания. И хотя миром правят старинные грехи, среди которых непомерная потребность в удовольствиях, власти, тщеславие, ощущение собственной важности, в свою очередь опирающееся на деньги, а также необходимость накопления ресурсов из-за неуверенности в завтрашнем дне, — тем не менее путь трансформации известен с давних времен, он начинается с признания своих ошибок и продолжается воспитанием добродетелей.
Вот только старинные рецепты, широко известные в Средние века, уже не работают в наше время, ибо в мире корпораций наличие грехов совершенно необходимо, а добродетель не пользуется хорошей репутацией: она не имеет рынка. А кроме того, предлагая стать более добродетельными, мы рискуем остаться непонятыми, потому что точно так же, как мы не знаем, что такое мудрость, мы не понимаем, что такое добродетель. Против этого выступает ещё и тот факт, что история морали, особенно в западном мире, является историей морализма, а не добродетели. Когда была провозглашена независимость США и внесены поправки в Конституцию, группа людей, редактирующая этот документ, со всей очевидностью понимала, что управление через закон, предлагаемое как альтернатива старому монархическому режиму, возможно, только если люди добродетельны. Но, похоже, это их не очень беспокоило, так как они были уверены, что все, как и они сами (выходцы из Англии, первопоселенцы-пуритане, которые приехали с мечтами о создании лучшего мира), добродетельны. Кроме того, о добродетели заботилась церковь, и они были убеждены, что церковь продолжит свою работу. Но что там реально происходило: морализм пуритан кажется нам достаточно карикатурным, потому что, например, африканцев они не считали за людей. Соответственно, как животных, их продавали и обращали в рабство. Такое деяние не считалось аморальным — да можно ли требовать морального поведения в отношении существ, не являющихся людьми? Ещё дальше от них отстояли экологические понятия и вера в то, что у природы тоже есть свои права. Индейцы были ближе к природе, о них можно сказать, что они, подобно францисканцам, любили деревья и травы, рыб, зверей и птиц и относились к ним, как к братьям. Такое отношение гораздо дальновидней, чем утилитаризм, призывающий нас беречь «истощаемые ресурсы». Это основанные на эмпатии отношения субъекта с объектом, отношения Я-Ты, по словам Мартина Бубера, отношения, которые гуманизируют другого человека и даже деревья. Наша испорченная наукой культура, построенная на современных представлениях мозга ловких охотников, строить такие отношения не способна.
Если мы хотим преодолеть свои деструктивные страсти, развивая добродетели, прежде всего мы должны различать этику авторитарной морали и этику добродетели.
Под добродетелью я имею в виду нечто, что Лao-цзы, легендарный основатель даосизма, называл таковой в своей известнейшей книге Дао дэ цзин — «Книга пути и достоинства». Хотя слово «Дао» переводится дословно как путь или как природа, оно также намекает на космический закон, на глубины сознания, на высшую правду и начало всего. Слово «дэ» означает «добродетель» и говорит о добродетели тех, кто существует в гармонии с космическим законом. Иными словами, заглавие этого классического даосского трактата можно прочесть как «Даосизм и его добродетели», и таким образом можно понять, что добродетель естественно вытекает из соединения с Дао. Достаточно быть самим собой, жить в соответствии с законами Вселенной, чтобы наши поступки были добродетельными. Следовать Дао — единственное необходимое условие для того, чтобы деяния были благотворными, это внутренний закон, в отличие от внешней морали, прописанной в заповедях или законах, диктующих, что такое хорошо и что такое плохо. Моральные нормы имеют ту же природу, что и сами эти законы, поскольку они представляют собой авторитарные утверждения и по своей сути предполагают полицейскую систему, пронизывающую всю этику западного мира.