Страница 15 из 50
Январь прошел под знаком выходных, выкинув из головы все неприятности, я читала вечера напролет, не вылезала из Интернета, по выходным пекла затейливые пироги, а музыка звучала в моем доме почти непрерывно. Словом, ударилась во все тяжкие.
С тех пор, как я разоблачила своих собеседников, отношения наши с Бродягой заметно изменились, став, я бы сказала, более легкомысленными, но, правда, вместе с тем и доверительными. А вот Профессор и Туу-тикки, к моему удивлению, словно бы не заметили произошедшего. Может, лишь чуть теплей стали их зимние монологи — а может, и нет. Жизнь текла легко и приятно — пока однажды в беседе с Профессором я случайно не написала:
И вдруг поняла: а ведь и правда, завтра уже февраль.
Итак, целый месяц я тяну кота за хвост. Бедное животное. С другой стороны, неужели после аврала последних двух месяцев прошедшего года я не имею права на несколько спокойных недель? Утешая себя тем, что Левинскис сам предоставил мне время на раздумья, и пока его более чем достаточно, я вынуждена признать, тем не менее, что с некоторыми вещами дальше тянуть нельзя.
Предстоит сделать выбор. Не очень-то мне помогли собранные сведения и гороскопы, даже наоборот.
Оставлять должность Снегову я не хотела. Хотя понимала, что он достоин ее. Мне был нужен повод, пусть и формальный, для отказа Снегову, и аргументы в пользу Лисянского.
И что же получилось? Как мне и хотелось, я получила подтверждение того, что один буквально состоит из положительных качеств, а доверять другому не стоит, но что дальше?
Лисянский. Я никак не могла выкинуть из головы историю с его матушкой. Кто бы мог подумать? Преданный сын, ухаживающий за больной матерью. Безусловно, это говорит в пользу Лисянского, представляя его в самом выгодном свете. Развитое чувство долга всегда вызывает уважение.
Парадокс в том, что теперь я вдруг задумалась, вправе ли я добавлять ему проблем? Да и с точки зрения рабочих интересов надежнее иметь директором человека, способного посвятить работе большую часть помыслов.
Выходило непонятно. Я узнала что хотела, утвердилась в прежнем мнении, но, невзирая на это, все получается не так, как мне хочется. А с другой стороны, какой у меня выбор?
Вызвав Снегова, я с места в карьер объявила:
— Рюрик Вениаминович, обстоятельства сложились так, что в течение ближайшего полугода вам, возможно, придется принять у меня дела.
Снегов посуровел и как будто ушел в себя — очень, очень глубоко.
— Насколько это вероятно? — спросил он наконец.
— Увы, весьма вероятно.
Он еще немного помолчал.
— Ну что же… Вообще-то меня более чем устраивает настоящее положение вещей. Но если избежать этого невозможно…
Снова пауза. Снегов словно забыл, обо мне. Затем все же продолжил:
— Тогда, конечно, я готов вас подменить — по крайней мере, пока не найдется более подходящей кандидатуры. Хотя, повторяю, я бы предпочел, чтобы все осталось как прежде.
— Вводить вас в курс дела, сами понимаете, нет никакой необходимости, вы и так осведомлены обо всем едва ли не лучше меня. Поскольку окончательный срок моего ухода зависит не от меня, назвать его я не могу. Просто имейте в виду, что это может случиться в любой момент. Как только сроки определятся, я вас оповещу.
Поднявшись, Снегов несколько секунд смотрел на меня непонятным взглядом.
— Могу я спросить о причине вашего ухода?
Я запоздало сообразила, что и вправду должна дать хоть какие-то объяснения.
— Меня собираются перевести в центральное отделение фирмы.
— В Москву?
— В Москву, — через силу повторила я.
— Насколько я понял, вы принимаете предложение?
— Независимо от того, приму я его или нет, дела мне придется сдать.
— Понятно…
Такое ощущение, что Снегов вообще не собирался уходить.
— Вы можете идти, Рюрик Вениаминович.
Он поднял голову, глянул непонимающе, словно пытался сообразить, кто я такая и как здесь оказалась.
— Да… хорошо.
Он вышел. Мне же оставалось только развести руками. Моего воображения не хватило на то, чтобы заранее представить себе реакцию Снегова, так что, не ожидая ничего, я, казалось, была готова к чему угодно — но его поведение все равно озадачило меня. Пожалуй, новость не слишком ему понравилась — но о причинах оставалось только догадываться.
Вполне возможно, что, на взгляд Снегова, должность юриста позволяет оптимально сочетать ответственность, обязанности и зарплату. Но пусть даже директорство кажется Снегову слишком хлопотным, это все же не объясняет его поведения.
К чему лукавить? Приходится признать со всей определенностью: два года, проработав бок о бок, я совершенно не понимаю своего заместителя.
«А то, можно подумать, ты хотя бы остальных знаешь!» — Внутренний голос не дремал. И ведь он прав. Что знаю я о них? Особенно — о Лисянском.
С тех пор, как мне стало известно о его семейных обстоятельствах, Лисянский сделался моей головной болью. Ну никак не увязывались тяжесть его положения и видимая легкость, с которой он шел по жизни. Как это у него получается, думала я, подавляя невольное восхищение. Но ответа не находила.
Москва, слава богам, молчала. Потихоньку я успокоилась. Чему быть, того не минуешь. Праздники я разлюбила еще в Москве, в то время, когда от мужа уже ушла, но официально оставалась замужем. Вот тогда-то и оказалось, что если в будни еще можно как-то держать себя за шкирку, то красные дни календаря созданы специально для того, чтобы окончательно не хотелось жить.
Эта же «троица» — четырнадцатое февраля, двадцать третье февраля и восьмое марта, пользовались особенной моей нелюбовью. К вящему моему удовольствию, двадцать третье в этом году приходилось вовсе на воскресенье, восьмое — на субботу, и оставалось только четырнадцатое — пятница. Мне повезло больше, чем я ждала — в конце недели было столько дел, что я попросту забыла о дурацкой дате — и не вспомнила о ней даже в метро, хотя и ощущала вокруг непонятную мне повышенную эмоциональность.
Дома я сразу пошла в Интернет.
ЛЕДИ: Ну, здравствуйте, что ли!
БРОДЯГА: Здравствуйте. Не томите, скажите сразу: должен ли я сегодня признаться вам в чем-нибудь — или вы позволите мне повременить хотя бы два дня.
ЛЕДИ: Скажу с удовольствием, как только вы объясните, что происходит и откуда такая спешка. В чем это вы собрались каяться?
БРОДЯГА: Каяться? Помилуйте, Леди, перед вами совесть моя почти чиста! Я имел в виду признания личного характера.
ЛЕДИ: Это еще зачем?
БРОДЯГА: Мало ли! Есть такое понятие — традиции… Вот только эту традицию я предпочел бы нарушить — очень уж она нелепая.
ЛЕДИ: А-а, вот вы о чем! Сегодня же четырнадцатое… То-то я смотрю, на улицах подозрительно много цветов и шариков в форме сердечек.
БРОДЯГА: Как! Вам тоже не нравится эта дата?
ЛЕДИ: Вы правы, не нравится. Равно как двадцать третье февраля и восьмое марта. Одинаково дурацкие идеи. Да, и еще первое мая.
БРОДЯГА: Чем вам первое мая-то не угодило?
ЛЕДИ: Конечно, только у нас день солидарности всех трудящихся могут сделать выходным!
БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>> В отмазывании от работы все трудящиеся солидарны! Но я рад общности наших интересов. Несказанно рад. Признаться, я боялся, как бы вы не обиделись.
ЛЕДИ: Какие глупости! Но мы, кажется, договорились подождать с признаниями?
БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>>
ЛЕДИ: И вообще, Бродяга, к чему нам эти реверансы? Мы с вами знакомы тысячу лет, какие тут могут быть признания?
БРОДЯГА: Вы еще скажите «В нашем возрасте»…