Страница 13 из 68
– А это значимая дата?
Леди Жизель со смутным удивлением глянула на виконта, затем торопливо выдохнула:
– Ах да, вы же не француз, потому и не знаете. Ее отца, короля Людовика XVI гильотинировали в десять часов утра двадцать первого января 1793 года. Вам известно, что принцесса хранит рубашку, в которой он был казнен? Королевский исповедник сберег ее и передал дочери. В каждую годовщину смерти отца Мария-Тереза запирается с его рубашкой у себя в комнате и весь день проводит в молитве. Точно так же как и в каждую годовщину убийства матери.
«Двадцать лет, – подумал Себастьян. – Родители принцессы уже двадцать лет как мертвы, а она все не может оставить позади те горестные времена и научиться радоваться жизни». Он задался вопросом, проводит ли леди Жизель годовщину смерти своих отца и матери, уединившись с какой-нибудь окровавленной реликвией.
Почему-то он сомневался в этом.
А вслух спросил:
– Ее высочество посвящает молитвам целый день?
– С рассвета и до полуночи. Не выходит из комнаты даже чтобы подкрепиться. Дядя принцессы посылает ей подносы с едой, но она к ним и не прикасается.
– Значит, принцесса провела четверг в полном одиночестве?
Они уже дошли до длинной восточной стены особняка. Элегантный ряд углубленных арочных окон выглядел нелепым фоном для пасущихся на привязи коз и разбредшихся по газону кур. Сузив глаза и склонив голову набок, леди Жизель пристально посмотрела Себастьяну в лицо:
– К чему, собственно, вы клоните, милорд? Что дочь преданного мученической смерти короля Франции ускользнула отсюда и отправилась в лондонские трущобы, чтобы убить какого-то ничтожного парижского лекаря?
Когда Себастьян промолчал, фрейлина невесело хмыкнула:
– Но коль уж вы спросили, я отвечу. Нет, ее высочество провела этот день не одна. С момента ее освобождения из тюрьмы каждый год двадцать первого января я нахожусь подле нее, молюсь вместе с ней и держу ее в объятьях, когда она рыдает. Никто не видел Марию-Терезу прилюдно плачущей и никогда не увидит. Равно как никто не узнает, какие муки испытывает она в глубине души.
Тут послышалось поскрипывание кресла-каталки, в котором к ним из-за дома приближался чрезвычайно тучный мужчина. Кресло толкал не лакей, а худощавый, щегольски одетый джентльмен с узким, тонким лицом, копной каштановых кудрей и твердым взглядом человека, который давным-давно решил взаимодействовать с миром на своих собственных условиях, не взирая на последствия.
Бросив в их сторону быстрый взгляд, леди Жизель подобрала юбки в крепко сжатый кулак:
– Всего доброго, милорд.
Себастьян стоял на запущенном газоне и смотрел, как фрейлина разгоняет широкими шагами блеющих коз и недовольно кудахчущих кур, словно убегая от скрипа кресла-каталки, подъезжающего все ближе и ближе.
ГЛАВА 12
Отогнав рябую курицу, проявлявшую чересчур живой интерес к начищенному носку его гессенского сапога, Себастьян направился навстречу креслу-каталке, в котором восседал некоронованный монарх Франции.
Нареченный при рождении Луи-Станиславом[10] и получивший титул графа Прованского, он был четвертым в очереди на французский престол. Никто и не предполагал, что склонный к полноте и всяческим удовольствиям граф Прованский когда-нибудь станет королем. Поэтому его с юных лет предоставили самому себе, не препятствуя манкировать учебой, влезать в ошеломляющие долги и с каждым годом прибавлять в дородстве. Его младший брат, граф д’Артуа, по сию пору оставался стройным, энергичным и красивым. А Луи-Станислав – нет. Даже в молодости он был тучным. Теперь же, в возрасте без малого шестидесяти лет, мучимый подагрой, он почти не мог самостоятельно передвигаться.
– Девлин! – воскликнул граф еще за несколько футов до виконта. – Не удирайте! Я хочу поговорить с вами.
– Ваше величество, – отвесил изящный поклон Себастьян.
Граф Прованский хмыкнул, его пухлое, розовощекое, удивительно моложавое лицо расплылось в добродушной улыбке.
– Весьма дипломатично, юноша! И к тому же без малейших колебаний. Большинство англичан на вашем месте нерешительно трутся-мнутся. Буквально видишь, как отчаянно мечутся мысли в их головах: «Следует ли обращаться к этому человеку, будто он действительно король Франции, а не обнищавший изгнанник? Титуловать ли его графом Прованским? Или по примеру Наполеона называть графом де Лилль[11]?» – Огромный, выступающий живот Бурбона заходил ходуном. – По крайней мере, меня еще никто не величал так, как моя племянница Наполеона – «этот преступник»!
– В самом деле?
– О да, и уже долгие годы. – Неуклюже повернувшись в кресле, граф с заметной нежностью коснулся правой руки везшего его мужчины: – Амброз, не будешь ли ты столь любезен? Прогулка к часовне предоставила бы нам больше уединения, не так ли?
Изогнув губы в легкой, загадочной улыбке, Амброз Лашапель покосился на Себастьяна:
– О, безусловно.
Себастьян встречал Лашапеля и раньше. Родившись в аристократической семье в Авиньоне, тот юношей покинул Францию, чтобы сражаться в армии эмигрантов-контрреволюционеров во главе с принцем Конде. Когда войско расформировали, Амброз присоединился в изгнании к графу Прованскому – сначала в России, затем в Варшаве – и быстро завоевал расположение своего царственного господина. Ходили слухи, что стремительное возвышение Лашапеля объяснялось его готовностью пойти буквально на все.
На все что угодно.
– А знаете, в молодые годы мы с вашим отцом были добрыми друзьями, – заявил граф, повышая голос, чтобы перекрыть скрип колес кресла-каталки и хруст заросшего бурьяном гравия под ногами. Их окружили безлистые дубы и вязы запущенного парка, темные и угрюмые в блеклом свете дня.
– Нет, я не знал, – отозвался Себастьян.
Улыбающиеся глаза Бурбона почти исчезли за одутловатыми веками.
– Неужели Гендон никогда не рассказывал о днях своей зеленой юности в Париже? – Добродушный смех быстро перешел в лающий кашель. – То были золотые годы. Золотые! Рысаки, драгоценности, дворцы, кареты, вино… Нам принадлежало всё. Однажды я наделал долгов на миллион ливров, и мой брат-король их уплатил. Только подумайте! Миллион ливров! Вот бы мне сейчас эти деньги. Тогда казалось, счастливые времена никогда не закончатся. Но они закончились. – Граф искоса взглянул на Себастьяна: – Вы, должно быть, считаете, что нам следовало предвидеть развитие событий, и действительно – нам следовало предвидеть! Я все время твержу Марии-Терезе, что когда два процента нации владеют всеми богатствами, а остальные девяносто восемь процентов платят все налоги, кровопролитие неизбежно. Неизбежно!
Не составляло тайны, что внутри французской королевской семьи бушуют острые, порой ожесточенные разногласия. Граф Прованский был сторонником ограниченной парламентской монархии и выражал готовность пойти на многочисленные уступки простому народу Франции, если только ему позволят вернуться и занять престол.
Однако и Мария-Тереза, и его младший брат Карл, граф д’Артуа, принадлежали к ультрароялистам. Они упрямо цеплялись за свою веру в божественное право королей и настаивали ни много ни мало на возвращении абсолютизма.
– По моему опыту, большинство людей склонны верить в незыблемость существующего положения вещей вопреки всем доказательствам противного, – нашелся с ответом Себастьян.
– Верно, верно, – вздохнул Луи-Станислав. – Хотя вот я нахожусь в изгнании уже более двадцати лет. Но надеюсь, даст Бог, именно это положение изменится, и скоро. Мне не хотелось бы умереть на чужбине.
– Новости с континента звучат обнадеживающе – если можно назвать обнадеживающей гибель полумиллиона людей.
Жизнерадостное лицо Бурбона погасло.
10
Луи-Станислав-Ксавье, Людовик XVIII (1755-1824), свое второе имя получил в честь прадеда, польского короля Станислава Лещинского, а третье – в честь одного из святых покровителей семьи матери, святого Франциска Ксаверия (христианского миссионера, иезуита, сподвижника Игнатия Лойолы, проповедовавшего в Индии, Японии, на Цейлоне). Символично, учитывая, что принцу пришлось более 20 лет скитаться по городам и весям Европы.
11
На самом деле, граф Прованский бежал из Франции под именем графа де л’Иль-Журден (так называлось одно из поместий Бурбонов в Лангедоке), имея на то полное право. Еще Людовик I Хромой, герцог де Бурбон (1279-1341), писался в официальных документах «граф де Клермон-ан-Бовези, граф де ла Марш, сеньор де Божоле, граф де л’Иль-Журден и прочая, и прочая». Но за десятилетия странствий Луи-Станислава имя сократилось до «де л’Иль», а потом то ли с легкой руки какого-то несведущего иностранца, то ли и вправду со слов Наполеона начало писаться «де Лилль»: может, потому, что город Лилль больше Иль-Журдена был известен за пределами Франции, а может, и в насмешку – ведь такого титула никогда не существовало.