Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 22 из 27

Среди венецианских пехотинцев можно было заметить отдельных всадников, судя по одежде, это были начальники сотен. Один из них, красавец средних лет, быстро прицелился, выстрелил, и рядом с Махмуд-беем упал мамлюк, сраженный насмерть. Венецианец поспешно закинул ружье за спину, выхватил саблю и, что-то крикнув, бросился в атаку.

— Ах, гяур! Я тебе этого не прощу! — крикнул Махмуд-бей.

К ножнам сабли Махмуд-бея была прикреплена плеть с рукояткой из слоновой кости, отделанной золотом. Эту плеть подарил ему один из хартумских вождей. Махмуд-бей никогда не расставался с нею, хотя конь его не нуждался в подхлестывании. Эту вещь он берег как память. Вдруг, при резком повороте всадника, плеть оторвалась от ножен и упала. «К черту! До нее ли сейчас?!» — мелькнуло в голове. Но все же он низко нагнулся и схватил упавшую плеть.

Встревоженные мамлюки окружили его.

— О, горе, ты ранен, Махмуд?

— Нет, я не чувствую боли, — удивленно ответил Махмуд-бей.

— Разве тебя сейчас не задела пуля? — дрогнувшим голосом обратился к нему Гасан. — Мы подумали, что ты ранен и падаешь с коня.

— Нет, я нагнулся, чтобы поднять свою плеть…

— Посмотри, Махмуд, ведь вражеская пуля насквозь пробила твое седло. Мы были уверены, что ты ранен.

— Айт! — крикнул Махмуд-бей;— Это моя судьба! Я не зря любил свою плеть. Она спасла меня от смерти… Вперед, мамлюки… За мной!..

Завязалась рукопашная схватка. Мамлюки и венецианцы, как голодные волки, бросались друг на друга. Махмуд-бей рубил своей саблей направо и налево. Кони, сабли, штыки, люди — все смешалось…

И тут Махмуд-бей вновь увидел великана-венецианца. Махмуд выхватил пистолет и прицелился. Венецианец схватился за ружье, висевшее за спиной, но тотчас же откинул его, видимо, вспомнив, что оно уже разряжено. Он повернул коня и пустился вскачь. Махмуд-бей стал преследовать противника.

«Я где-то видел этого человека, его лицо мне знакомо…» — подумал Махмуд. Однако он никак не мог вспомнить, где и когда он видел этого красавца.

— Постой, молодец! Это ты убил мамлюка?! Накажи меня бог, если я не рассчитаюсь с тобой! — шептал Махмуд-бей. Но в этот момент перед ним словно вырос пехотинец с занесенным штыком. Он кинулся на Махмуда, но грянул выстрел, и пехотинец упал на землю.

Венецианец, увидев это, повернул коня и с обнаженной саблей кинулся на Махмуд-бея. Противники яростными взглядами смерили друг друга.

— Айт, гяур! — крикнул Махмуд-бей и молниеносным ударом сабли пронзил ему грудь.

— Вай, нана![21] — глухо простонал венецианец, выпустил из рук саблю и, как срубленная ветвь, рухнул на землю. Его зеленый мундир окрасился кровью.

Махмуд-бей вздрогнул и побледнел. Он не смог бы припомнить, сколько человек убил за сорок лет: убивать, уничтожать людей стало для него привычным занятием. Но такого душевного волнения, как сейчас, Махмуд никогда не испытывал. «Вай, нана!» Эти слова отозвались в самой глубине его сердца, и око лихорадочно забилось.

Все существо Махмуда было потрясено. Он уже не слышал ни ружейного треска, ни звона клинков, ни грохота пушек, от которого содрогалась земля. Махмуд-бей замер на коне и затаив дыхание не отрывал глаз от умирающего венецианца.

И тут Махмуд-бей понял, кого он убил: эти глаза, этот нос, этот лоб… Саломэ и Резо! Эти усы и борода, эти губы — это ведь Резо! Так же, как этот умирающий, скрежетал зубами Резо, когда османы беспощадно избивали его плетьми на палубе корабля…

«О, горе мне!.. Может быть, это их сын?! — мелькнула страшная мысль. — Какой ужас, господи!»

В сознании Махмуда промелькнула вся его жизнь, от вечнозеленых берегов журчащей Техури до огромного величественного Нила. Он вспомнил детство, родной дом, родителей, братьев, отца Маркоза и снова — Саломэ и Резо…

«Неужели все это действительно было?» — словно шептал ему какой-то голос. «Да, все это было, все это действительно было, — отвечал ему другой голос. — Разве не помнишь, даже в далеком Египте ты часто вспоминал все это и пролил немало тайных и явных слез. Разве не помнишь, как похищенный и проданный, подобно тебе, невольник однажды показал в сторону, где находится любимая, но для тебя навеки потерянная родина. С истерзанным сердцем, с глазами, полными слез, ты часто устремлял свой взор вдаль. Ты смотрел на простертую за Нилом необозримую голую пустыню. Ты хотел хотя бы смутно различить за ней горы, покрытые лесами, и среди них — веселую, прозрачную Техури. Но тщетно! Голая пустыня оставалась пустыней, однообразной и мертвой. В дни юности ты много раз думал с тревогой: „Ах, что с моими близкими? Живы ли они сейчас, или нет?..“ Ты помнил всех… И не только людей… Сколько раз ты вспоминал свою собаку Ажгерию и козла Очагу с крутыми рогами, которыми он угрожал своим соперникам… Но время шло… годы следовали за годами… И ты свыкся с новой жизнью. Судьба улыбнулась тебе. У тебя есть все: богатство, слава, удача… Все восторгаются тобой, уважают тебя. Да, ты свыкся со своим положением… Прошло много лет, и за это время волны жизни заволокли илом твое сердце. Но в глубине оно все же сохранило частицу того, что не могли затянуть и заставить окаменеть никакие наносы, никакое время. Эта частица порой нежданно напоминала о себе, напоминала о твоем уже забытом прошлом. И встревоженное сердце заставляло тебя, охваченного скорбью, глубоко задумываться».

— Вай, нана! — повторяли чуть двигавшиеся губы умирающего.

— Да ведь это Резо! Неужели? Боже, за что ты так жестоко наказал меня! В чем моя вина?.. О, если бы я знал…

— Вай, нана! — Венецианец чуть дрогнул и застыл.

Волосы шевельнулись у Махмуда на голове, по телу пробежала дрожь. Он взглянул на свою окровавленную саблю, сжал рукоять и медленно опустил клинок. Острая сталь сверкнула в солнечных лучах. Струйка алой крови стекла по желобку и застыла у острия.

— Махмуд-бей?! Аллах, ты жив?! — крикнул кто-то.

Сознание Махмуда прояснилось. Перед ним стоял мамлюк в изодранной одежде. Его взмыленный конь храпел. На поле боя валялись трупы мамлюков, франков, убитые лошади. Звон клинков доносился со стороны пирамид. Махмуд посмотрел на мамлюка и узнал его. Это был тысяцкий Ахмед. Но себя самого Махмуд-бей уже не узнал. Всю сорокалетнюю накипь словно смыло с его сердца. Оно очистилось… Махмуд-бей перестал быть мамлюком.

— Махмуд-бей! — с тревогой повторил Ахмед. — Что делать? Почему ты стоишь как окаменелый? Разве не видишь, что франки одолевают нас?! Отряд Аслана-ага уничтожен. Где твои люди? Омер-Саид послал за тобой. Он просит поспешить ему на помощь… — торопливо доложил Ахмед.

Махмуд-бей безмолвно взглянул на тысяцкого и снова впился глазами в мертвого венецианца.

Послышалось цоканье копыт: прискакали мамлюки. В отряде были десятские и несколько тысяцких.

— Махмуд?! Ты здесь? Что происходит? Ахмед, почему ты стоишь тут? Мы погибли. Коротконогий паша над пашами разгромил нашу гвардию… Омер-Саид геройски пал во славу мамлюков. Махмуд, все беи ищут тебя. Они не знают, что делать, как быть. Франки окружают нас. Страшная беда может обрушиться на нас каждую минуту! — наперебой говорили мамлюки.

Махмуд молчал. В его сознании проносились другие образы, возникали другие лица…

— Ты ранен? — спросил кто-то.

— Чего ты стоишь, уставившись на мертвого гяура? — резко спросил Ахмед. — Это сотник венецианцев. Собаке — собачья смерть!

— Но кто этот венецианец! — крикнул Махмуд-бей, и лицо его исказилось.

Мамлюки отпрянули назад.

— Аллах! Аллах! Что с тобой, Махмуд?! — в страхе воскликнули они.

— Он такой же венецианец, как я — араб! — резко выкрикнул Махмуд-бей.

— Аллах! Аллах! Великий пророк, защити нас! Не сошел ли он с ума!..

— К черту и твоего пророка и твоего аллаха!.. Где они? Беззаконие — вот аллах всего земного, и насилие — его пророк! — закричал Махмуд-бей.

21

Вай, нана! (груз.) — Ой, мама!