Страница 7 из 18
– Она тебя достанет из-под земли. Я бы, во всяком случае, сделала это в элементе… Как? А ты что же думаешь, сведения о человеке уже ничего не стоят?.. Вот! Если сведения о человеке были в нашей стране основным товаром, то уж сегодня-то за баксы тебя привезут хоть в маринаде!.. Не плачь, птенчик, не хмурься. У меня есть для тебя хорошая новость. Вот.
И она бросила мне свой паспорт.
– Что? – не понял я.
– Посмотри на фотографию.
– Ну? И что?
– А то! А теперь посмотри на себя в зеркало! Ничего не находишь?
Как я раньше не замечал! У нас с нею было одно лицо! Вот почему она с детства меня терпеть не могла!
– С сегодняшнего дня будешь называться Екатериной Викторовной Гусевой. Жить будешь в этой уютной квартирке. Носить будешь… – она снова упала, хохоча, и задрыгала ногами, – носить будешь мои… мои лифчики, мои трусики и пользоваться… пользоваться моими памперсами!
12.
Мне было совсем не смешно. О чем я тут же ей сказал в довольно резкой форме. Она нахмурилась.
– Ну и дурак, – сказала она. – Можешь катиться к своему фельдфебелю. И я посмотрю через полгода, когда прилечу из Штатов, как она об тебя ноги вытрет. Ему предлагают такой выход, что другой ради этого вывернулся бы наизнанку, а он, видите ли, не хочет быть клоуном. Это же приключение, ты понимаешь или нет? Это для тебя праздник на полгода!
– Ну, хорошо, – сказал я, – допустим, что это… необычно. Но, во-первых, у меня сорок первый размер обуви…
– Я тебе оставлю две тысячи баксов, не волнуйся. И даже без отдачи, такая я добрая. А сейчас обучу краситься, подкладываться для рельефа под всякие места, пользоваться контрацептивами…
Здесь она снова упала от хохота. У меня задрожали губы.
– Ты можешь надо мной посмеяться, а потом улететь. И там рассказывать эту историю… в лицах… Какие вы злые, женщины.
– Ну что ты, Кать, – сказала она, обнимая меня за плечи, – я ведь любя. Ты знаешь, как мне хочется остаться, чтобы только посмотреть на твои приключения?
– Да, и основное! Самое неприятное, – сказал я, отстраняясь. Все-таки она хотя и была моей двоюродной сестрой, но когда так вот прижималась… – Самое неприятное! – повторил я. – Если ко мне начнут приставать твои знакомые? Или просто какие-то… мордовороты?
13.
Екатерина на этот раз не смеялась. Она задумчиво и печально посмотрела на меня.
– Да, птенчик, – сказала она. – Это действительно неприятно, когда им отвечаешь отказом. Даже не то слово – «неприятно». Тут такое начинается, что хочется взять в руки Калашников. И здесь я могу посоветовать тебе одно: найди фирму, где хозяйка – женщина. Желательно не замужняя.
Остаток вечера прошел у нас в учебе. Я с удивлением убедился в том, что женщина тратит на себя раз в десять больше времени, чем муж чина. Видимо, поэтому она и живет дольше. Ногти, ресницы, брови, кремы, пудры, тени, маски, чулки, колготки, перчатки, сумочка с ее содержимым, духи, прическа, губы, сережки, кольца, и еще сотни каких-то брошек, бус, браслетов, лаков и помад!
Мы решили, что несколько дней я не буду выходить на улицу, а нач ну таскать всю эту амуницию по квартире, привыкая к ней. На первое время Екатерина подпилила мне ногти, покрыла их светло красным лаком, проколола мочки ушей и подровняла прическу. Когда я начну выходить, сказала она, то первое, что я должен сделать, это пойти в парикмахерскую. Здесь, сказала она, денег жалеть не надо. Затем она внимательно, вблизи осмотрела мое лицо и с удовлетворением заметила, что усы мои пока не темнеют, что это пушок, а не усы, что этот пушок на самом деле таит для меня главную опасность, потому что половина активных мужиков падки именно на пушок… Словом, когда прибыло такси, что бы везти ее в Шереметьево, она обняла меня за шею и крепко, совсем не по-родственному поцеловала в губы на прощанье. Я списал это на вполне понятное возбуждение: известно ведь, что женщина возбуждается от ситуации, а не от первого встречного…
14.
Стоит рассказать, как я в пятницу вышел в го род в шубке и сапогах. Раньше этого я сделать не смог, потому что целыми днями решал одну проблему – не сошел ли я с ума? И действительно: то я напяливал не себя кружевные трусики, лифчик, чулки, платье и туфли на высоких каблуках, то срывал с себя всю эту нелепую амуницию. Надо было прыгать в новую жизнь, как в холодную воду.
И я прыгнул. После того, как увидел в окно Елизавету! Она внимательно осматривала мой новый дом с бульвара, сверяясь с картой «боевых действий».
«Ах, так! – решил я. – Ну, так получи!»
15.
И я вышел в шубке из шиншиллы, которая рядом с ее норковой была как «мерс» рядом с «копейкой», и сапоги у меня были английские, не ее пиренеи.
Я вышел из парадной, снег сверкал на Чистых прудах алмазными горами, и пошел к метро.
Я прошел мимо Елизаветы, стоящей столбом, презрительно оглядев ее коренастую фигуру. Не зря я вторую неделю зарывался в каталоги. Теперь я видел, что Елизавета была одета случайно и вряд ли могла произвести впечатление на действительно богатых людей.
Больше того, я вдруг освободился от зависимости. Мне ничего не стоило подойти сейчас к ней и ошеломить признанием маскарада.
Но меня ждали другие горизонты…
Брандахлыст
Брандахлыст начинался со змееобразного отростка.
В нем долгое время не обнаруживалось никаких особых талантов. Ну – ползал, потом слонялся из угла в угол. Растапливал печь и сидел на корточках, устремляясь за огненными змеями, за треском пожираемых сучьев.
Брандахлыст – Брандахлыст и есть.
Озарен был мгновенно, поздней осенью. Стучал дождь. Трещали сучья. На когда-то крашеном полу суетились красные мыши – вестники поддувала.
«А ведь ничего не надо, – подумал Брандахлыст. – Ничего.»
И прошептал:
– Ни-че-го.
Брандахлыстиха принесла очередную охапку сучьев, грохнула их на жестяную покрышку. Заплакал сын Брандахлыста, – проснулся.
Наутро Брандахлыст был уже в районном центре. Агитировал он на железнодорожном вокзале. Встречал поезда с востока и с запада – стоянка здесь для всех была одинакова, шесть минут – он успевал пройти по земле от первого вагона до четвертого, затем подтягивался на руках на бетонную платформу, шел до одиннадцатого, спрыгивал в гарь и заканчивал шестнадцатым вагоном, повторяя открывшуюся ему истину:
– Ведь ничего нам больше не надо. Ничего!
Озадаченные пассажиры провожали его приближающимися к истине глаза ми и возбужденно пересказывали услышанное в купе и тамбурах.
– Действительно! Что нам еще надо?.. Ничего! Куда мы, прости господи, рвемся?..
Так пошла гулять по земле брандахлыстова ересь.
Власти издавали указы, постановления, конституцию меняли, пытаясь расшевелить население областей – все тщетно. Тот, у кого была печка, садился у нее на корточки, задумчиво следил за игрой огня. У кого печки не было (а таких оказалось большинство) собирались у костров на окраинах, в заброшенных парках, а то и в кочегарках, не переведенных по ка на газовое топливо, и смотрели, как одна стихия переходит в другую. Могучая сила людей возвращалась к ним.
Брандахлыста же власти все-таки вычислили, привезли в столицу, и он, как это всегда случается, начал проповедовать в различных закрытых компаниях. И камины были для этого сооружены из особого краснощекого кирпича, и люди собирались в очках, с блестящими волосами – а все было как-то не взаправду.
Брандахлыст скучал.
И называл он эти свои сегодняшние дела одним словом – грустнопупие. Или разнопопие. Смотря по настроению.
Возвращение
На юге жили бабка с дедом – единственная его родня. Лев Алексеевич помнил, как до войны, пятилетним мальчиком, вместе с родителями гостил у них. Помнил большой дом – пять окон на улицу, в котором в каждой комнате пахло по-своему: нафталином, луком, какими-то травами, яблока ми, примусом, но везде пахло одинаково – старостью, хотя тогда-то, до войны, и деду и бабке было всего под пятьдесят. Во дворе, за загородкой, жили утки, и всегда, когда он вспоминал детство, то видел со стороны себя, заспанного и обиженного ускользнувшим сном, выходящего из темных сеней под как бы навес двора, в шумное кряканье уток, видел бабку, с досадой отгоняющую их от корыта с пойлом. А двор был как бы под навесом из-за того, что с двух сторон над ним поднимались крыши дома и сарая, а с третьей начинался сад, который сиял от солнца. Двор же был в тени, и в эту тень входил дед и шел к Леве от рукомойника, держа на ладони грушу. И вкус этой груши, и мельканье утиных крыльев и шей, лицо деда под соломенной шляпой, сидящего перед ним на корточках, оставались в нем самым четким воспоминанием раннего детства.