Страница 5 из 18
Антонов-Овсеенко (падая на колени). Лев Давыдович! Мил человек! Перепутал, ей-богу, перепутал! По неграмотности!
Свердлов. Я знаю, где карта Петрограда! Принести?
Троцкий (сквозь зубы). Тащи.
Свердлов петушком бежит к шкапу, где расположились Ленин и Клеопатра, распахивает дверцу… Быстро захлопывает, прижимается к ней спиной.
Троцкий. Что?
Свердлов. Н-ничего. Нет ничего. Пыль одна.
Троцкий. Подвойский.
Подвойский пытается отодрать Свердлова от шкапа. Безнадежно. Свердлов стоит насмерть.
Троцкий. Овсеенко.
Овсеенко с рвением принимается за дело. Наконец, они отшвыривают Свердлова, распахивают шкап… Немая сцена: сидит Клеопатра, у нее на коленях сидит притихший Ленин, по-детски обхватив ее рукой за шею и закрыв глаза.
Троцкий осторожно закрывает шкап. Все на цыпочках возвращаются к столу.
Пауза.
Подвойский (шепотом). А давайте, товарищи, работать с этой картой? Название города зачеркнем, а вверху напишем – Петроград. И все улицы переименуем, как нам нужно.
Антонов-Овсеенко (шепотом). Хорошая идея!
Смотрят на Троцкого.
Свердлов (шепотом). Молодец, Подвойский.
Смотрят на Троцкого.
Троцкий (шепотом). Интересная женщина!
Свердлов (шепотом). Шикарная!
Антонов-Овсеенко (шепотом). А грудь…
Троцкий (шепотом). Цыц!
Подвойский (шепотом). Давайте решать, товарищи…
Троцкий в волнении начинает ходить по кабинету, заложив руки за спину. Иногда останавливается, прислушивается к шкапу. Там тихо. Свердлов на цыпочках подходит к Троцкому, шепчет что-то. Тот отмахивается. Снова ходит.
Останавливается, думает. Подзывает Свердлова. Шепчет ему что-то. Тот кивает, подходит к шкапу.
Свердлов (тихо). Владимир Ильич… (Пауза.) Владимир Ильич, мы здесь… (Оглядывается на Троцкого.) Мы тут… в вопросах теории…
Распахивается дверь шкапа. Ленин, тихий и торжественный, выходит из него, выводит за руку Клеопатру.
Ленин. Товарищи! (Пауза, справившись с волнением.) Друзья! Мне доставляет большую радость сообщить вам, что мне пришла совершенно новая идея! Мы не там искали, друзья мои! Вот: это египетская царица Клеопатра. Прошу знакомиться. Это – товарищ Троцкий, выдающийся трибун. Это – товарищ Свердлов, тоже выдающийся, мда… И другие товарищи. Друзья мои! Я понял, что надо пролетариату! Ему надо… Ах, марксизм, марксизм! Прошу!
Подводит Клеопатру к столу.
Ленин. Что это? Карта? Чья это карта?
Подвойский. Города Сиракузы, Владимир Ильич!
Ленин. Города Сиракузы… Греческая колония на острове Сицилия, Архимед, римский солдат, убивающий мыслителя древности… Почему? Да, почему римлянин убивает грека? Почему безземельный батрак убивает себе же подобного русского человека?.. Ну?
Свердлов. Классовая борьба.
Ленин. Ошибаетесь, батенька. Вы?
Подвойский. Приказ командира.
Ленин. Двойка. Вы?
Антонов-Овсеенко (падает на колени). По неграмотности, товарищ Ленин! Готов понести! По всей строгости! Под трибунал пойду! Кровью отвечу!
Ленин. Э-э, встаньте, встаньте!.. Вы, Лев Давыдович?
Троцкий. Перманентно римлянин прав. Безземельный тем более.
Ленин. Влево гребете, товарищ Троцкий! Влево!.. Впрочем, сейчас не время. Нет, не время. А я вам отвечу: и римлянин, и безземельный батрак только потому подняли руку на себе подобных, что им не встретилась на пути к преступлению египетская царица Клеопатра! Да-с! Не встретилась! И не эту карту надо изучать, а другую, более загадочную… (Подводит Клеопатру к столу, приглашает ее прилечь. Та исполняет это с большой охотой.) Вот – карта восстания! Вот – ошеломляющие рельефы и стратегические пути! Присоединяйтесь, друзья мои! Изучайте. И вдумчиво, вдумчиво! Не упуская ни одной подробности. С этим знанием мы победим!
Свердлов и Антонов-Овсеенко с готовностью подходят. Троцкий хмурится, смотрит в сторону. Затем тоже подходит, заинтересовавшись.
Подвойский. А как же люди, Владимир Ильич? Двадцать пятое октября, как договорились…
Ленин. Отменить. Послать по заводам, по районам – и отменить. Я напишу листовку об изучении античной культуры. Пропагандистам дадим задание – искать в массах подобные феномены и рассматривать в кружках, в школах, на собраниях. Приступайте, товарищи, к учебе.
Подвойский достает блокнот, делает зарисовки. Некоторое время все в молчании изучают Клеопатру. Вздыхают.
Антонов-Овсеенко (швыряет фуражку об пол). Э-эх! Хороша!
Ленин. А? То-то!
Свердлов. Грустно мне что-то стало, Владимир Ильич…
Ленин. Еще как грустно, Яков Михайлович! Давайте-ка стихи зачтем, Лев Давыдович?
Троцкий. Не могу… Слезы душат…
Ленин. А что, товарищи? Давайте поплачем, а? Я уж лет сорок не плакал.
Плачут.
Подвойский (рыдая). Какая… вся… как гаубица…
Свердлов. Голубица!
Постепенно затихают. Сидят, подперев кулаками щеки.
Стук в дверь.
Подвойский. Что там? Войдите!
Входит Рахья.
Ленин. Присоединяйтесь, товарищ Рахья. Проходите.
Рахья. Там это… Там просили передать это самое… Временное, значит, правительство, то есть – низложено.
Молчание.
Клеопатра (садится). Какой ужас.
Троцкий. М-да… Вот это новость.
Свердлов. Что ж делать, Владимир Ильич? Ситуация изменилась!
Антонов-Овсеенко. Не пойду никуда! Здесь… здесь приму! Я виноват! (Падает на колени.) Дайте мне наган!
Ленин. Без паники. Спокойствие. (Думает.) Давайте снимемся на фотокарточку. А то впереди что-то такое… что-то архи… Или еще хуже… Товарищ Рахья, фотографа сюда, скорее.
Рахья. Слушаюсь.
Выходит. Возвращается с фотографом в тельняшке, бескозырке, галифе, в сапогах бутылками. Фотограф устанавливает аппарат. Все усаживаются вокруг Клеопатры.
Ленин. И вы, товарищ Рахья. Вот сюда, у щиколотки. (Фотографу.) Вы готовы, товарищ?
Фотограф. Всегда.
Ленин. Начинайте.
Фотограф закрывается накидкой. Из фотоаппарата раздается пулеметная очередь. Пули косят разбегающихся. Потоки крови. Одна Клеопатра невредима. Фотограф, добив Рахью и Подвойского у самой двери, отбрасывает накидку: заводит граммафон, вмонтированный в фотопулемет, затем подходит к столу, сдергивает за руку оцепеневшую Клеопатру и начинает танцевать с нею фокстрот. Кровь хлещет, они поскальзываются, катаются в ней, снова танцуют.
Поднебесная
Таня
Франсуа
Таня. Это все сказки. Никогда ее не было. Были грязные, вонючие парадные, злобные обыватели, загаженные церкви. Был еще какой-то другой народ, да… Он пытался их исправить, помочь им стать людьми… А потом улетел, весь… Понял, что это невозможно. И – улетел. На небеса. А сейчас смотрит вниз – и у него даже жалости нет к ним. Ко всем.
Франсуа. Ваши странности еще и сами по себе странны. Приходится защищать ваш Родину от вас самих.
Таня. Нашей Родины нет, Франсуа. Ее нет. И не будет. Так что вам лучше подумать о своей стране. И защищать ее, пока не поздно.