Страница 36 из 93
V тысячелетия до н. э. [389, с. 101, 103]. По предположению Чжан Гуанчжи, шнуровая керамика Северного Китая уходит корнями в столь же отдаленную эпоху, как в Юго-Восточной Азии и Японии [479, с. 4, 5]. Однако фактических подтверждений этого тезиса пока не найдено, и хотя в бассейне Хуанхэ известны немногочисленные микролитические памятники, очевидно, более ранние, чем культура яншао, их связи с ней остаются неизученными [186, с. 20–24, 52, 53]. Как бы то ни было, твердо установлено сейчас лишь одно: во второй половине V — первой половине IV (IV) тысячелетия до н. э. в среднем течение Хуанхэ обитало относительно развитое население, которое уже выращивало просо и разводило свиней и собак [186, с. 24–30; 69, с. 152 и сл.; 663, с. 43–95].
С гораздо большей уверенностью можно говорить о местном субстрате древнейших земледельческих культур Северо-Восточного Китая и Среднего Амура, которые восходят своими корнями к автохтонным микролитическим культурам оседлых рыболовов, охотников и собирателей, перешедшим со временем к выращиванию проса и разведению свиней и собак. В Северо-Восточном Китае эти культуры (линьси — чифэн) возникли в первой половине IV — первой половине III (IV–III) тысячелетия до н. э. [186, с. 19], а в среднем течение Амура (осиноозерская культура) — в первой половине III (второй половине III) тысячелетия до н. э. [251, с. 3–4; 110, с. 236].
Взаимоотношения указанных культур с яншао изучены недостаточно. Некоторые специалисты считают отмеченные районы весьма благоприятными для становления производящего хозяйства и на этом основании выделяют особый дальневосточный очаг, включая в него Монголию, южную часть советского Дальнего Востока, Внутреннюю Монголию, Северо-Восточный Китай и Корею [251, с. 11–14; ср. 1006, с. 23]. По мнению других исследователей, «выделение самостоятельного дальневосточного очага вряд ли оправдано» [110, с. 239]. Казалось бы, черты сходства с яншао, встречающиеся на неолитических памятниках Северо-Восточного Китая, можно трактовать как свидетельство продвижения на север южных земледельцев, передавших земледельческо-скотоводческие навыки своим северным соседям [191, с. 59; 69, с. 217; 1006, с. 27–29]. Однако С. Кучера показал возможность альтернативного решения вопроса: по его мнению, микролитические культуры Северо-Восточного Китая продвигались на юг, будучи уже земледельческими, и столкнулись с носителями культуры яншао лишь на позднем этапе своего развития, в результате чего в пограничной зоне и возникли памятники смешанного характера [186, с. 19–20].
Таким образом, в настоящий момент представляется весьма затруднительным сколько-нибудь детально реконструировать процесс становления производящего хозяйства в Северном Китае и на соседних территориях. Соблюдая известную осторожность, можно пока что говорить лишь об очаге возникновения земледелия и скотоводства в Восточной Азии в широком смысле, понимая под ним обширную территорию Северного и СевероВосточного Китая, Монголии и южной части советского Дальнего Востока. Судя по имеющимся данным, неолитические культуры этих районов развивались во взаимодействии, обмениваясь различными достижениями. В процессе контактов ранний земледельческо-скотоводческий комплекс (просо, собаки, свиньи) постепенно проникал из первичного очага своего возникновения в окружающие области, где творчески воспринимался местным населением. Известную роль в становлении неолита Северного Китая сыграли миграции с юга, детальную картину которых еще предстоит восстановить.
История неолитических культур Восточной и Юго-Восточной Азии свидетельствует о том, что они развивались в условиях тесных контактов, которые облегчали распространение отдельных достижений на огромные расстояния. Именно эти контакты создавали условия для проникновения древнейшего скотоводческого комплекса, включавшего свиней и собак, в новые районы. Как уже отмечалось, этот комплекс был характерен для всех раннеземледельческих культур. Вряд ли следует считать, что в каждой из них процесс доместикации происходил самостоятельно и независимо. В то же время нет также оснований говорить о западном происхождении местных домашних свиней, как это делает, например, Г. Эпштейн [563, II, с. 360, 361, 371, 372]. Во-первых, свинья неспособна на дальние переходы, особенно через горные перевалы. Во-вторых, разведение свиней играло подсобную роль в скотоводстве Индии, Передней и Средней Азии. Если бы в ранний период имелись контакты с западом, то в первую очередь в Китай проникли бы домашние козы и овцы, чего, однако, не отмечается. Тот факт, что свиньи, останки которых были найдены на яншаоском поселении Баньпо, отличались от местных диких [1007, с. 294], следует скорее относить за счет плохой изученности диких свиней и сложности костных определений, нежели за счет диффузии с запада. Впрочем, не исключена возможность принадлежности баньпоских находок южной разновидности восточноазиатских свиней, которая и была приведена сюда предками яншаосцев с юга. О предпосылках зарождения свиноводства твердо можно говорить лишь для ЮгоВосточной Азии, где еще у хоабиньцев охота на кабанов играла важную роль. Судя по ряду косвенных данных, эти предпосылки имелись и в Восточной Азии, где многие мезолитические и неолитические культуры были связаны главным образом с биотипами, подходящими для обитания диких свиней. Вместе с тем скудность данных не позволяет в настоящее время наметить какие-либо очаги доместикации свиней в Восточной и Юго-Восточной Азии.
Древнейшие находки одомашненных гауров и бантенгов происходят из Таиланда (культура банчиенг). О доместикации буйволов, безусловно, свидетельствуют материалы культуры лян-чжу в низовьях Янцзы, а возможно, и предшествующих ей культур хэмуду и цинляньган [663, с. 96—100]. В Северный Китай и рис, и одомашненные буйволы, и куры попали с юга в период культуры луншань во второй половине III (конце III — начале II) тысячелетия до н. э. Вместе с тем в этот период, как справедливо подчеркивает Л. С. Васильев [69, с. 208–219], Северный Китай испытывал и сильное влияние с севера или северо-запада. Именно луншаньцы были первыми из предков китайцев, которые познакомились с пшеницей и ячменем и начали разводить овец и коз.
Выше отмечалось, что вопреки мнению Хэ Пинди биологической базы для доместикации овец в Китае не было. Не считая спорных находок костей овец в низовьях Янцзы и нескольких костей диких овец в Яншао, основная масса их останков происходит из луншаньских поселений Северного Китая [663, с. 96, табл. 5]. Так как в этот период здесь начали появляться козы, можно допустить, что по меньшей мере часть находок принадлежала домашним овцам, которые сплошь и рядом выпасались скотоводами степного пояса в одном стаде с козами и были пригнаны в Китай, видимо, вместе с ними. Бесспорные находки костей домашних овец и крупного рогатого скота на поселении Далиталиха культуры номухун (провинция Цинхай) датированы 2080 (1720) ± 90 Г. до н. э. [477, с. 527], а древнейшие находки пшеницы на Среднем Амуре появляются во второй половине III (первой половине II) тысячелетия до н. э. [110, с. 241, 242]. К еще более раннему времени относятся кости коз в Мяо-дигоу II (2620 [2190] ± 90 Г. до н. э.) [663, с. 406]. Таким образом, импульсы, исходившие с запада, достигли Северного Китая и Дальнего Востока ко второй половине III (концу III — первой половине II) тысячелетия до н. э. В среднем течении Янцзы домашние овцы появились, видимо, у носителей культуры цюй-цзялин также в середине III (конце III) тысячелетия до н. э. [663, с. 97].
Как ни скудны современные данные о ранних этапах развития земледельческо-скотоводческой культуры в восточных районах Старого Света, они все же позволяют наметить по меньшей мере один мощный центр становления производящего хозяйства, оказавший заметное влияние на весь ход дальнейшей истории этих регионов. Это восточногималайский очаг, где рисоводство возникло не позднее VI (рубежа VI–V) тысячелетия до н. э. и было разнесено в соседние области (Таиланд, Вьетнам, ЮгоВосточный Китай, Индия и т. д.) расселявшимися отсюда во все стороны носителями сино-тибетских языков [362, с. 1—16]. Косвенно об этом свидетельствуют не только данные лингвистики [389, с. 100 и сл.], но и данные палеоантропологии, локализующие центр формирования южных монголоидов в Южном Китае, откуда они в период неолита постепенно проникали на север (культура яншао) и на юг (неолитические культуры ЮгоВосточной Азии) [356, с. 82–89; 239, с. 48, 72, 73].