Страница 22 из 93
Не менее поучительна история сложения скотоводства у джейтунцев. Изучавший остеологическую коллекцию В. И. Цалкин пришел к заключению, что на самом раннем этапе у них уже имелись по крайней мере домашние козы, а на позднем — овцы [352, II, с. 123–126]. Признаки доместикации были установлены им прежде всего по морфологическим критериям, а поэтому его выводы особенно надежны. Впрочем, не исключена возможность, что в дальнейшем удастся обнаружить кости домашних овец и на памятниках раннего периода. В поздний период, по мнению В. И. Цалкина, у джейтунцев имелся и крупный рогатый скот [352, II, с. 148]. В. И. Цалкин убедительно показал, что домашние овцы джейтунцев родственны диким овцам Передней Азии, а не местному афганскому барану [352, II, с. 135].
Таким образом, одно только изучение биологических основ производящего хозяйства позволяет установить какие-то связи джейтунцев с Передней Азией. О том же говорит и характер их материальной культуры [217, с. 64–77]. В свете отмеченного было бы естественным открытие в Северном Иране памятников, более ранних, чем джейтунская культура, и генетически с ней связанных. И действительно, в начале 70-х годов в этом направлении были сделаны некоторые шаги, давшие весьма обнадеживающие результаты. Недавние раскопки в Тепе Загех в Северном Иране показали, что движение земледельцев и скотоводов из загросского центра на северо-восток и восток, в сторону Прикаспия, к последней трети VIII (VII) тысячелетия до н. э. было уже в разгаре [827, с. 216]. Исследования в долине Гюргеыа и у южных отрогов Эльбруса расширили ареал джейтунской культуры, которая, как выяснилось, располагалась не только на территории Южной Туркмении, но и в сопредельных районах Северного Ирана [217, с. 77; 781, с. 222, 223; 800, с. 194]. Учитывая северо-западное и юго-восточное направления расселения джейтунцев в известный нам период [29, с. 22], вполне возможно предположить появление их предков с юго-запада. Предоставляется правомерным видеть этих протоджейтунцев в земледельческо-скотоводческих группах, продвигавшихся на восток по территории Северного Ирана и захватывавших по пути местных охотников и собирателей, передавая им навыки ведения производящего хозяйства. Возможно, что культура непосредственных предшественников джейтунцев представлена на западном тепе Санг-е Чаксамак, где обнаружено близкое по облику поселение, но почти без керамики [781, с. 222, 223]. Таким образом, можно предполагать переселение отдельных групп из Ирана в Южную Туркмению в начале VII (VI) тысячелетия до н. э., что и привело к возникновению там земледелия и скотоводства. Если домашних коз и овец пришельцы пригнали с собой, то тур теоретически мог быть одомашнен ими на месте, так как в неолите он еще встречался в Средней Азии [258, с. 247]. Однако известно, что охота на тура не играла сколько-нибудь существенной роли у джейтунцев. Поэтому справедливым представляется предположение В. И. Цалкина о заимствовании крупного рогатого скота из Передней Азии [352, II, с. 135]. Кроме указанных домашних животных у джейтунцев была собака [217, с. 87].
Процесс проникновения домашних животных в другие районы Средней Азии известен плохо. В Больших Балханах жили дикие козы и овцы, которые наряду с джейранами составляли основную добычу местных охотников начиная с мезолита. Однако здешние овцы имеют иной кариотип, чем азиатские муфлоны, и не могут считаться предками домашних. Кроме того, тесные контакты с южным населением и частые перемещения отдельных коллективов в южных и восточных районах Прикаспия позволяют предполагать проникновение сюда домашних животных извне. Видимо, не случайно древнейшие данные о домашних козах происходят из слоя IV (по-видимому, из верхней его части) Дам-Дам-Чещме 2. В это время, во-первых, количество костей коз (или овец) внезапно возрастает, а во-вторых, фиксируется сильное вликние с юга, которое Г. Ф. Коробкова даже склонна связывать с приходом нового населения. Любопытно, что в этом слое отмечаются параллели с ранней джейтунской культурой [208, с. 119, 123; 161, с. 22], а возможно, ом оставлен каким-то предджейтунским населением [217, с. 63]. Севернее, в Джебеле, в этот период смены населения не наблюдается, нет там и домашних коз, которые появляются позже (слои 3–4) [349, с. 220, 221].
Имея в виду указанные памятники, В. М. Массон выделяет скотоводческий путь становления производящего хозяйства. Он отмечает его сложность и длительность, избегая, однако, характеризовать его более детально [216, с. 112]. Заполняя этот пробел, надо отметить, что скотоводческий путь, о котором сейчас часто пишут, был связан либо с земледельческо-скотоводческими группами, в силу тех или иных обстоятельств оторвавшимися от своих земледельческих баз, либо с проникновением отдельных домашних животных к охотникам, рыболовам и собирателям. Но в условиях неразработанности скотоводческих методов и малочисленности стад скотоводство не могло существовать без поддержим со стороны земледелия. Поэтому так называемые преимущественно скотоводческие группы очень, быстро теряли скот и возвращались к охоте, рыболовству и собирательству. Еще скорее домашних животных, попавших к ним, съедали охотники. Именно поэтому так редки сведения о появлении домашних животных на большей части Средней Азии в VII — первой половине III (VI–III) тысячелетия до н. э.
Иная ситуация складывалась на протяжении большей части III тысячелетия до н. э., когда кости домашних животных начали появляться то тут, то там в районах, ранее занятых охотниками, рыболовами и собирателями, а также в сопредельных областях. Впервые такие находки были сделаны в Усть-Нарыме (первая четверть III [третья четверть III] тысячелетия до н. э.) в Восточном Казахстане [360, с. 6] и на развеянных поздне-кельтеминарских стоянках у от. Саксаульской (третья четверть III [конец III] тысячелетия до н. э.) в Северном Приаралье [330, с. 7, 10; 335, с. 118]. На первом памятнике были встречены кости, «возможно, домашних коз или овец», а на втором — крупного рогатого скота и овец. Хотя связь этих находок с поздним неолитом вызывает у некоторых специалистов сомнение, последние археологические исследования в Казахстане в целом подтверждают мнение А. А. Формозова о том, что к концу III (началу II) тысячелетия до н. э. скотоводство и, возможно, земледелие широко распространились в Северном Казахстане [330, с. 11]. О том же свидетельствуют многочисленные находки костей крупного рогатого скота, лошадей и реже мелкого рогатого скота в энеолите Южного Зауралья [219, с. 122] и аналогичные открытия на поселениях лесостепной полосы Западной Сибири в эпоху ранней бронзы [230, с. 66; 174, с. 107–109]. Выводы Г. Н. Матюшина о возникновении скотоводства на Южном Урале в неолите в бореале или начале атлантического периода [220, с. 92] резко расходятся с материалами со всех сопредельных территорий и требуют проверки. Полное отсутствие на названных выше памятниках свидетельств о синхронном со скотоводством появлении земледелия связано, возможно, с гораздо большими сложностями, которые стоят перед исследователем (при поисках данных о раннем земледелии, требующих зачастую особых, к сожалению, еще мало разработанных приемов. Первый этап распространения производящего хозяйства по территории Средней Азии с юга на север был, видимо, связан с расселением южных земледельческо-скотоводческих племен и их смешением с местным охотничье-рыболовческим населением или же их влиянием на последнее. Во всяком случае, раскопки, на территории Узбекистана на таких памятниках, как Заман-Баба и Сапалли-тепе, полностью подтверждают эту картину [342, с. 105–109; 134, с. 174, 175; 20, с. 5, 116]. Однако только в ходе дальнейших исследований удастся, видимо, установить механизм этого процесса и причину, которая привела его в действие именно в III тысячелетии до н. э.
Особый интерес в связи с проблемой раннего скотоводства представляет гиссарокая культура VI — первой половины V (конец VI–V) тысячелетия до н. э., распространенная в подгорных лессовых районах Таджикской депрессии и кое-где заходящая на территорию Афганистана. Вопрос о хозяйстве ее носителей дискуссионен. В. М. Массон считает гиссарцев бродячими охотниками, собирателями или в лучшем случае скотоводами [216, с. 116]., По мнению А. П. Окладникова и В. А. Ранова, основу их хозяйства составляли земледелие и скотоводство [250, с. 11–71; 133, с. 89–92; 277, с. 24–26], тогда как Г. Ф Коробкова доказывает, что они занимались главным образом отгонным скотоводством [160, с. 207–210]. Окончательно решить этот спор по одним только археологическим материалам сейчас невозможно, так как их немного и они допускают разное толкование. Неверно считать гиссарцев бродячим населением. Каменные; выкладки и толстые обмазки полов, обнаруженные на некоторых памятниках, свидетельствуют если не о полной, то по крайней мере об относительной оседлости. В последние годы удалось выяснить, что ежегодные передвижения гиссарцев имели правильный сезонный характер, так как их памятники четко делятся на две группы: многослойные базовые поселения и временные лагеря [387, с. 145, 146]. Попытка Г. Ф. Коробковой обосновать свою точку зрения привлечением экологических данных не увенчалась успехом: вопреки ее мнению, как подчеркивает В. А. Ранов, тяготение гиссареких поселений к лессовой зоне весьма показательно в том отношении, что отгонное скотоводство в Средней Азии может существовать вне этой зоны, а богарное земледелие не может [278, с. 51]. Малочисленность земледельческого инвентаря (зернотерок, вкладышей жатвенных ножей) у гиссарцев Таджикистана объясняется, вероятно, их недостаточной изученностью, поскольку у родственного им населения Северного Афганистана в неолите жатвенные орудия встречались во множестве [887, с. 28]. Сами гиссарцы в ранний период уже использовали мотыги [162, с. 77–80], которые могли служить им и для земледелия. Исследователи гиссарской культуры, по-видимому, еще не использовали в полной мере возможности метода споро-пыльцевого анализа, который в сходных условиях помог выявить наличие земледелия у носителей культуры бурзахом (Северная Индия) ранее считавшихся охотниками, рыболовами и собирателями [990, с. 8]. Изучение костей животных показало, что у населения Южного Таджикистана и Северного Афганистана в неолите имелись домашние козы и овцы[6]. К сожалению, их роль в системе хозяйства остается невыясненной, так как костный материал был либо очень малочисленным, либо смешанным с более поздним [258, с. 246, 247; 864, с. 73, табл. 16]. Все это не позволяет согласиться с мнением о том, что в рассматриваемых районах совершился самостоятельный переход от охоты к скотоводству, а от него к примитивному земледелию в период XI–VI (X–V) тысячелетий до н. э. [279, с. 146; 887, с. 80]. Облик предшествующих гиссарской культуре пластинчатых индустрий, вызывающих в памяти западные аналогии, а также западные контакты самих гиссарцев, о которых не раз писали исследователи [133, с. 91; 307, с. 148], — все это делает весьма правдоподобной гипотезу о проникновении домашних животных с запада. Отсутствие представительной статистики не позволяет судить о том, идет ли здесь речь о скотоводческом хозяйстве или о проникновении домашних животных к охотникам и собирателям. Столь же мало можно сейчас сказать о том, знали ли гиссарцы земледелие. Остается согласиться с мнением А. X. Юсупова, справедливо считающего, что вопрос о характере хозяйства гиссарцев остается пока что открытым [388, с. 34].
6
Утверждение Д. Перкинса о том, что домашние козы и овцы, а возможно, и крупный рогатый скот появились в Северном Афганистане еще в докерамическом неолите в X–VIII (IX–VII) тысячелетиях до н. э. [864, с. 70], не может приниматься в расчет без подробной публикации материала, так как, по словам квалифицированных палеозоологов, для периодов мезолита и неолита не только доместикационные признаки, но и отделение костей коз и овец друг от друга представляют собой весьма сложную и зачастую не разрешимую задачу [352, II, с. 121–123]. Тем не менее и для периода керамического неолита Д. Перкинс не дал сколько-нибудь развернутого обоснования своей точки зрения. Более того, судя по приводимой им таблице, он не вполне уверен в наличии домашних овец даже в слоях керамического неолита.