Страница 14 из 73
В этот раз я тоже заплакал. Даже самая хорошая психотерапия в таких случаях не помогает. Я рыдал навзрыд, выплакивая подступившие с новой силой эмоции: горечь, бешенство, ненависть, отвращение к самому себе.
Однако тяжелее всего мне пришлось, когда я ощутил откровенное, явное, неприкрытое, не вырезанное цензурой желание. Прежде мне не приходилось сталкиваться с этим ужасным ощущением: желание без всякой спасительной иронии. Если в этой ситуации и были признаки иронии (если! если бы они там были, хоть в какой-то степени, но…), они все относились ко мне: я не мог себя контролировать. И адекватного выражения своему желанию я найти не мог.
Мое горе многократно умножилось: ребенок мертв и был мертв еще до того, как я узнал о его существовании, и был бы мертв, валялся бы в тазу какой-нибудь гинекологической клиники, даже если бы Лили не застрелили; он был мертв даже для моей скорби, пока я бы не убедился, что он был моим ребенком.
Следующие пятнадцать минут я провел так, как если бы Лили была жива — и способна на новые, удивительные поступки.
(В каком-то смысле даже теперь я не освободился от чувства, которое впервые охватило меня в тот день в квартире Лили. Сегодня, когда моим мукам, я надеюсь, пришел конец, я все равно не могу быть уверен, что Лили исчерпала способы причинить мне боль. Все, что случилось и случается, почти разуверило меня в существовании смерти, или, что называется, в исчезновении личности. Поступки Лили, совершенные ею еще при жизни, обрушиваются на меня (через многие месяцы после того, как ее сердце навсегда остановилось) столь же ощутимо и внезапно, как если бы она была жива. Этот так называемый мертвец способен на месть и презрение не хуже живого человека. Лили и в смерти сохраняет свое актерское чувство времени, неизменно выбирая самый неподходящий момент, чтобы сбить меня с ног. Я почти верю в то, что ее нервная система по-прежнему функционирует. Если я причиняю ей боль, она рефлекторно дергается, а затем отвечает мне тем же.)
Когда я очнулся от своих раздумий, я был совершенно уверен в одном: мне нужно выяснить о ребенке как можно больше.
Пуля № 3
Третья пуля попала Лили в живот, задев перед этим ближний к ней край стола. Пуля прошила платье, топ, кожу, слой жира (еще раз прости меня, Лили) и устремилась вниз, к тазу: входное отверстие располагалось правее и немного ниже пупка.
Подвздошная кость, лобковая кость, крестец — ilium, pubis, sacrum — пуля проникла в латинский мир ее нежнейших внутренностей, как бы вернувшись в прошлое, в Древний Рим, а затем прошла в этом пути вспять через его падение и закат и достигла колыбели медицины, Греции, и клятвы Гиппократа… Подлинно «классический» образец разрушения — кости с такими точными названиями столкнулись с грубым напором безжалостного предмета! Это было святотатство, осквернение, надругательство. И самое настоящее изнасилование.
Ударившись о край стола, пуля № 3 начала кувыркаться, быстрее потеряла кинетическую энергию, и поэтому входное отверстие получилось больше, чем обычно. Ранение же получилось слепым, а не сквозным. Пуля устраивалась поудобнее в теле Лили, нацелившись на матку. А там, внутри, уже обитало живое существо, мягкое в мягком. Как медуза в околоплодных водах. На этой стадии оно напоминало перевернутого головастика без глаз, веточку дерева или свернутый в трубочку вокруг будущей мощи его позвоночника лист папоротника.
Возможно, оно уже умело смеяться и складывать ручки на груди, погружаясь в сон. Возможно, в него, обреченного на смерть, уже была заложена любовь к итальянской кухне или боязнь пауков. Или способность забить решающий гол на последней минуте матча за кубок английской лиги. Или талант к виртуозному исполнению «Тоски».
Третья пуля не поразила средоточие всех этих возможностей напрямую. Ирония судьбы состояла в том (хотя я уже не уверен, что сохранил способность различать иронию), что эмбрион (ребенок) и пуля были примерно одинакового размера. Что это, ирония? Или простое совпадение? В теле Лили вдруг встретились два снаряда — один был бомбой замедленного действия, которую она собиралась ратинировать хирургическим путем, а другой исследовал и взорвал ее изнутри раз и навсегда.
Ребенок был грязью на ковре, с которой предстояло разделаться при помощи пылесоса; пуля — косметическим ремонтом, от которого рухнуло все здание.
Пуля № 3 застряла в мышцах спины Лили боком вперед, и вокруг нее образовалась полость, постепенно затягивавшаяся.
22
Мне хватило нескольких минут, чтобы понять, что в квартире Лили я больше находиться не могу.
Я вышел на улицу и поймал такси. Было одно место, куда я просто не мог не съездить.
Лили похоронили на том самом Хайгейтском кладбище, где я ее впервые увидел. Интересно, мог ли кто-нибудь еще знать об этом действительно уникальном совпадении? И кому до этого могло быть дело?
День был солнечный и душный. Я шел по широкой дорожке, похрустывая гравием и повторяя про себя указания сторожа.
По центральной аллее. Мимо могилы Маркса. Пройти еще немного. Направо.
Я обнаружил с дюжину свежевырытых, но пока еще пустых могил, прикрытых сверху досками. Около каждой ямы высилась груда комковатой глинистой земли, которой вскоре предстояло застучать по крышке гроба.
Наконец я нашел нужную могилу — в самой середине ряда с небольшими, элегантными надгробиями. У Лили плиты пока не было, зато вся площадь могилы, шесть на три фута (при росте Лили пять футов и десять с четвертью дюймов), была покрыта, как и следовало ожидать, невыносимо белыми лилиями, которых практически не было видно под серебром осевшего на их целлофановой упаковке конденсата.
Из расположенного по соседству парка до меня донесся гогот гусей. Сквозь черные прутья железной ограды я видел, как две мамаши катят мимо свои коляски.
Возле соседней могилы стояли пустая бутылка из-под виски и полупустая бутылка оливкового масла.
Я любил Лили до последнего, пока эта любовь еще во мне оставалась. Мне не в чем было себя винить — я любил ее так сильно и так долго, как только мог.
Я в очередной раз осознал, что Лили мертва, и истинное значение этого факта накрыло меня с головой.
Я хотел опуститься на колени, прямо на землю, скрывавшую ее, но стеснялся. Слишком уж часто я видел это со стороны и в результате лишился способности к естественным реакциям. Моя скорбь была обесценена мыльными операми, телесериалами, Голливудом. Я чувствовал себя слишком англичанином, слишком чопорным, чтобы дать выход своему горю: нужен был человек, который сказал бы мне, что я могу позволить себе вульгарные слезы, китчевые позы и картинные стенания.
Но рядом никого не было.
23
Возвращаясь домой на такси, я пытался разложить по полочкам все произошедшее. Было похоже, что в моем распоряжении имелось несколько очевидных фактов, с которых можно было начать. В нашем последнем телефонном разговоре Лили упомянула, что ее кто-то «обломал», отказавшись в последний момент от ужина в «Ле Корбюзье».
Тут же мне вспомнились другие подробности того вечера, которые это подтверждали: к примеру, платье Лили, ведь она ни за что не надела бы новое платье от «призрака» только ради меня. Раньше я никогда его не видел, поэтому, скоре всего, оно было куплено уже после нашего разрыва. Такие платья надевают только по особым случаям — чаще всего на свидания с любимым. Лили явно хотела предстать перед кем-то в самом шикарном виде.
Перед кем-то, кого в конечном итоге заменил я.
Она позвонила мне с мобильного телефона. Это значит, что, скорее всего, она была где-то в городе. Возможно, в связи с новой постановкой. И у нее не было времени, чтобы заехать домой и переодеться в платье попроще.
Так с кем она должна была встретиться? Кто отменил встречу в последний момент?
Главным подозреваемым был ее партнер по рекламе, игравший Геркулеса. Этот Геркулес просто шагу не давал ей ступить. Если бы Лили захотела быстро найти себе любовника, он был бы вполне реальной кандидатурой. Кроме того, это мог быть какой-нибудь новый мужчина, о котором я никогда не слышал. В таком случае он, вероятно, имел отношение к ее новой роли в театре, которую она как раз начинала репетировать: продюсер, режиссер или даже автор пьесы.