Страница 10 из 29
Следом за угрями мы, не останавливаясь, миновали Босфор и вышли в Средиземное море. И здесь нас поджидал шторм.
Крутые валы, увенчанные белыми султанами пены, один за другим бросались на острый стальной форштевень «Богатыря», обдавая палубу брызгами. Судно сразу сбавило ход.
Задраили иллюминаторы. И хотя система кондиционированного воздуха работала вовсю, в каютах вроде стало душно.
Как сказал мне сменившийся вахтенный штурман, волнение достигало девяти баллов. Конечно, нашему «Богатырю» шторм не грозил никакими крупными неприятностями. Но все равно, когда нос судна глубоко зарывался в белую пену и палуба уходила вдруг из-под ног, становилось немножко не по себе.
На палубе стало неуютно, а в каюте — еще хуже. Швыряет тебя из стороны в сторону. Противно дребезжит стакан, подскакивая в своем деревянном гнезде. То и дело раскрываются дверцы шкафчика, и спешат вырваться на свободу чемодан, ботинки, сорвавшиеся с вешалки брюки.
Столы к обеду покрыли мокрыми скатертями, чтобы меньше скользила посуда. Но все равно приходилось проделывать весьма сложные акробатические упражнения, чтобы горячий суп оставался в тарелке, а не выплеснулся прямо на грудь или на колени.
Многие места за столом пустовали.
— Эх, угрям сейчас благодать! — с завистью сказал погрустневший Волошин. — Плывут себе на такой глубине, где царит вечный покой…
— Что, укачались, Сергей Сергеевич? — окликнул его со своего тронного места во главе стола капитан.
— Кто? Я? Ну… — Но, не успев отшутиться, Волошин махнул рукой и поспешил на палубу «побеседовать с Нептуном», как это деликатно называлось.
Вечером в каюте он лежал бледный и молчаливый. Но отдохнуть ему не удалось.
Ночью Волошина вызвали в локаторную. Связь с угрями прервалась!
«Богатырь» остановился, сразу сделавшись игрушкой разбушевавшегося моря, Теперь судно валяло с волны на волну в полном беспорядке. Порой крен достигал градусов сорока, так что с пола вдруг швыряло на переборку каюты, словно «Богатырь» собирался перевернуться. Никому уже было не до сна.
Потом мы начали описывать самым малым ходом большие круги в штормовом море. Локаторы прослушивали всю толщу воды, но никак не удавалось уловить ни одного сигнала от исчезнувших неведомо куда угрей.
К исходу третьего дня шторм утих. Однако пропавшие угри по-прежнему не подавали никаких сигналов. Волошин с Еленой Павловной отправились искать их на мезоскафе. Продолжал поиски и «Богатырь», часто меняя галсы.
Но лишь еще через два дня удалось уловить сигналы — сначала один, потом второй, а затем даже целой небольшой стайки угрей, плывших в глубине вместе.
Но это оказались «местные» угри, отловленные в речках Черного и Азовского морей. Ни один угорь из тех, что мы с таким трудом ловили в дождливую, ветреную ночь, а потом везли с почетом на самолете, сигналов не подавал. Они пропали бесследно в глубинах моря.
Научные споры разгорелись с новой силой. Было непонятно, случайно ли пропали именно балтийские угри или закономерно сбились с незнакомого пути, плывя по нему впервые?
— Опровергает ли их исчезновение вашу магнитную гипотезу? — спросил я у Елены Павловны.
— Не знаю, — жалобно ответила она. — Понимаете, во время шторма приборы отметили сильную магнитную бурю, даже радиосвязь временами прерывалась. Может, именно она сбила угрей с правильного курса — ив первую очередь балтийских, привыкших к иным природным условиям…
— Но тогда это подтверждает вашу гипотезу.
— Не знаю! — повторила она, пожимая плечами. — Дело в том, что местные угри, с которыми удалось восстановить теперь контакт, плывут на такой глубине, где их в самом деле может нести к Гибралтару мощное течение.
Она ушла к себе в лабораторию, а я остался в недоумении стоять посреди палубы. В самом деле, как же разобраться, что за таинственный компас ведет угрей в морских глубинах? Если бы можно было расспросить их самих…
Вечером для обсуждения срочных научных вопросов собрался расширенный Ученый совет. Но мне Логинов присутствовать на нем не разрешил.
— Вы будете мешать, — сказал он.
— Чем?! Я пристроюсь где-нибудь в уголке и буду сидеть тише мыши.
— Вы можете засмеяться или просто у вас вырвется какая-нибудь сбивающая реплика, — неожиданно сказал Логинов.
Я вытаращил глаза:
— Неужели на ваших заседаниях бывает так смешно?!
— Человеку постороннему они могут показаться… несколько странными. Дело в том, что мы иногда проводим обсуждения по особому методу. У психологов он называется «методом мозговой атаки».
— Тем интереснее побывать на таком заседании! А в чем заключается этот метод?
— Прежде всего на таком обсуждении дается полная свобода для фантазии всех присутствующих, чтобы никто не стеснялся высказываться. В группу фантазеров мы стремимся даже подбирать людей, близких по темпераменту. Председатель — главный фантазер — очень кратко и по возможности в увлекательной форме ставит на обсуждение наболевшую проблему. Потом по очереди высказываются все желающие. Любые предложения, максимум в двух фразах…
— Даже самые бредовые?
— Даже. Категорически запрещается при этом смеяться, подавать реплики или делать замечания. Полная свобода «озарениям» и фантазии! Важно освободить мышление каждого от общепринятых догм, в этом весь фокус…
— Но ведь они такого напредлагают! — вырвалось у меня.
— На прошлом заседании, перед выходом в море, было за пятнадцать минут внесено шестьдесят одно предложение. Одно из них можно было внедрять немедленно, несколько нуждались в небольшой проверке, два или три требовали более длительного изучения, и лишь немногие не имели совсем никакой ценности — их внесли просто от хорошего настроения. Ка, к вы считаете: экономичен этот метод или нет?
Такая конференция длится недолго, не больше часа, а то все устают и начинают нести чепуху, — продолжал, поглядывая на меня по привычке исподлобья, Логинов. — Все записывается на магнитофон, потом стенографируется. И эта стенограмма передается на обсуждение уже другой группе — критической. Тут уж я добиваюсь, чтобы каждое предложение было оценено беспощадно, рассмотрено трезво и деловито со всех сторон — никаких фантазий.
— Ну как же пропустить такое удивительное заседание! — взмолился я.
Но Логинов был неумолим.
— Вот видите, вы уже подходите к серьезному научному заседанию словно к цирковому аттракциону, — укоризненно заметил он. — Это очень серьезная, напряженная работа. Конечно, вы все испортите. В утешение скажу, что и самого меня не пускают на собрания фантазеров. Считают, что у меня слишком критический ум.
— Значит, главный фантазер — Волошин? — догадался я.
— Вы не лишены сообразительности, — усмехнулся Логинов. — Чтобы вести такие обсуждения, нужно обладать особым талантом. Уметь разжигать фантазию, вести ее в нужном направлении — и в то же время осторожно сдерживать, если она слишком разыграется, Но вы не огорчайтесь, — добавил он, посмотрев на мое лицо. — Я вам дам потом послушать магнитофонную запись этого сборища. Впечатление достаточно яркое, словно вы подслушиваете, сидя под столом.
Я действительно потом прослушал несколько раз запись этого совещания и нескольких других.
Впечатление было странное. Сначала Волошин произнес шутливую речь, подходящую больше для «капустника», чем для научного собрания. Сразу же со всех сторон посыпались лаконичные реплики. Некоторые предложения привлекали своей оригинальностью и казались дельными. Другие выглядели просто неуместными шутками.
Помнится, речь зашла о том, как придумать способ получше, быстро, просто и прочно соединять концы проводов в одном приборе. Кто-то подал голос из глубины комнаты.
— Проще всего и быстрее зажимать их зубами…
Я бы в этот момент не удержался от смеха или негодующего возгласа, Логинов не ошибся. Но из протокола заседания второй, критической секции, внимательно и трезво оценивавшей каждое предложение, я с немалым удивлением узнал, что наилучшим был признан именно этот забавный способ! Разработанное на его основе приспособление представляло собой зажим вроде клещей, способный накрепко сваривать провода холодным способом…