Страница 7 из 13
Во время встречи с Вано я сказал ему, что теперь нам ищет помещение Бахчиев.
– Ты что, с ума сошел?! – рассердился Вано. – Кто тебе разрешил так поступать?!
– А что в этом такого?! – удивился я. – Я же не сказал ему правду, а сослался на знакомого из Гори. Геворг каждый вечер кутит в большой компании, что плохого, если он будет спрашивать у приятелей про помещение?
Вано вспылил, обозвал меня «глупым ишаком» и разными другими обидными словами. Я в долгу не остался, несмотря на то что Вано был старше меня и по возрасту, и по положению в организации. Вместо разговора вышел скандал. Расставшись с Вано, я пошел в обсерваторию к Сталину. Не для того, чтобы пожаловаться на Вано, а для того, чтобы посоветоваться и договориться, чтобы я докладывал ему о моих поисках. Я тогда еще не знал, что Вано вспыльчив, но отходчив, а мы поскандалили так бурно, что, как мне казалось, разругались на всю жизнь. «Кто дал ему право оскорблять меня?! – горячился я, пока шел. – Я – взрослый человек, член партии, а он обозвал меня ишаком! Пускай еще скажет спасибо, что я ему в морду не дал за такие слова!»
Выслушав меня, Иосиф сказал:
– Вано прав. Выразился он, конечно, грубо, но он прав. Ты не ишак, а дурак, потому что не понимаешь простых вещей. Рано или поздно, но тобой заинтересуются ищейки. Вот допустим, что тебя арестовали. Ты сидишь в Метехах[31], молчишь, на вопросы не отвечаешь. Политическим сыском занимаются умные люди. Они не только тобой будут заниматься, но и твоими связями – родственниками, друзьями, соседями. Всех будут подробно расспрашивать о тебе. Что делал? С кем встречался? О чем говорил? Бахчиев среди прочего вспомнит и этот случай. «Ага! – скажут жандармы. – Значит, этот бунтовщик искал место для типографии. Значит, материалы уже печатают в Тифлисе, а не возят из Ростова». Это Бахчиев может тебе поверить, а жандармы не поверят. Они знают, что практически все, чем занимаемся мы, делается для нашего общего дела. То есть из-за твоей ошибки жандармы могут догадаться, что в Тифлисе работает нелегальная типография. А если бы Бахчиев нашел тебе место, это считай все равно, что ты в жандармское[32] адрес сообщил. Понял?
– Понял, – прошептал я, хватаясь за голову.
Ой, что я натворил? Чуть было не провалил будущую типографию!
– Это еще не все, – голос Иосифа стал строже. – Наши враги – мастера провокаций. Возьмут и скажут тебе на допросе: «Мы знаем, что ты искал место для подпольной типографии. Тот, кто давал тебе это поручение, все нам рассказал». Ты подумаешь, что Вано тебя предал, вспылишь и наговоришь лишнего, сгоряча выболтаешь какие-нибудь важные сведения.
– Я все понял, – повторил я, приходя в крайнее отчаяние, и спросил: – Что же мне теперь делать, Иосиф? Убить Геворга, чтобы он не проболтался? Но я не могу так поступить. Я в его доме живу, его хлеб ем, он муж моей родной тетки.
– Зачем убивать?! – рассмеялся Иосиф. – Просто скажи, что твой вымышленный знакомый передумал открывать типографию и вместо нее завел мясную лавку. Пока ничего страшного не случилось, но может случиться, если ты и дальше станешь так себя вести. Запомни навсегда – никаких партийных дел с родственниками и приятелями не обсуждать! Помощи не просить! Никаким образом ни во что их не вмешивать! Конспирация, товарищ Камо, заключается не только в том, чтобы револьвер в тайнике прятать. Конспирация – это делать так, чтобы твоя легальная жизнь нигде и ни в чем не пересекалась бы с нелегальной. Иначе беда. Запомнил?
– Запомнил! – загорячился я. – Все запомнил! Клянусь, что больше ничего подобного не случится! А к Вано прямо сейчас пойду и извинюсь!
– Не надо разводить в организации эти буржуазные церемонии, – нахмурился Иосиф. – Просто пойди и скажи, что осознал свою ошибку и больше так делать не станешь. Что такое «извини»? Слово, не имеющее никакого значения. Значение имеет то, что ты понял свою ошибку и можешь продолжать работать дальше.
– Симон и Камо больше нигде не будут пересекаться! – пообещал я и добавил: – Эх, почему мне Вано сразу все спокойно не объяснил?
– Грузины – вспыльчивый народ, – усмехнулся Иосиф. – Кровь горячая, быстро в голову ударяет.
– Ты тоже грузин! – возразил я. – Но тебе же не ударяет!
За все годы, что я знаю Сталина, начиная с детства, я ни разу не видел, чтобы он выходил из себя, кричал, ругался, впадал в ярость. Если он сердится, то хмурит брови и начинает говорить резким тоном, не более того. Я видел его в разных ситуациях, но он всегда остается спокойным.
– Я не люблю бесполезных занятий, – ответил Иосиф. – Зачем заниматься тем, что не приносит пользы? Вот что бы произошло, если бы я повел себя, как Вано? Ты бы расстроился, мог сгоряча пристрелить своего дядю, а потом, чего доброго, и сам бы застрелился. Кому от этого была бы польза? Только гробовщику. А так все живы, ты понял свою ошибку, нашему общему делу от этого польза. Сердце у человека должно быть горячим, а не голова! Горячая голова плохо соображает.
Сердце у человека должно быть горячим, а не голова! Эти слова врезались мне в память. С того дня я начал учиться владеть собой в любой ситуации. Что бы ни случилось, говорил себе: «Спокойно, Симон-джан, спокойно! Не кричи, руками не маши! Криком делу не поможешь». Выдержка часто меня выручала, но сильнее всего она пригодилась мне в Моабите, когда я симулировал сумасшествие[33]. Когда-нибудь я напишу об этом подробно. Мой опыт пригодится зарубежным коммунистам.
Я помирился с Вано, сказал Бахчиеву, что мой знакомый передумал открывать типографию, и с того дня никогда больше не мешал легальную жизнь с нелегальной. Впрочем, очень скоро у меня легальной жизни не стало. С 1904 года и до недавнего времени я жил на нелегальном положении. «Легализировался» я лишь на то время, пока находился в заключении.
Подготовка к первомайской демонстрации
В апреле 1900 года Иосиф и Вано организовали первую в Тифлисе рабочую маевку, о которой все наши товарищи часто вспоминали. Первая большая маевка! Рабочий класс поднял голову, заявил о себе! Не было сомнений, что на следующую маевку соберется не 500 человек, как на первую, а много больше. Вано утверждал, что демонстрантов будет 10 000 и «весь Тифлис задрожит», когда они пойдут по городу.
– Вано, мы не лавочники, а демонстранты не рубли! – говорил на это Сталин. – Дело не в количестве народа, хотя чем больше придет, тем лучше, а в том, чтобы провести демонстрацию как задумано. Не одни мы к ней готовимся, власти тоже готовятся, и пуще нашего. 22 апреля[34] на каждом углу будут стоять казаки, а переодетых шпиков на улицах будет больше, чем горожан. Нам важно продемонстрировать сплоченность и стойкость, показать, что мы готовы к борьбе. Тысячи, которые разбегутся при первом же взмахе нагайки, хуже сотни, которая устоит и даст отпор казакам и полиции. Мы должны продемонстрировать решительность, стойкость, боевой дух! Ты что, забыл поговорку: «Десять шакалов не стоят одного барса»?
В том, что 22 апреля 1901 года в Тифлисе, несмотря ни на что, все же состоялась первомайская демонстрация, заслуга Иосифа. Он ее готовил, продумывал все до мелочей, работал днем и ночью. Когда я пишу «работал днем и ночью», то ничего не приукрашиваю, поскольку Иосиф именно так и работал. Я не представляю, когда он отдыхал. Утром мы с ним встречались для того, чтобы решить какие-то срочные вопросы, днем он занимался подготовкой к демонстрации, вечером вел кружки, после кружков беседовал со мной и другими товарищами, ночами писал статьи… Утром, не успевал я еще проснуться, как прибегал мальчишка с запиской от Иосифа: «Надо сделать то-то и то-то». Моя тетка думала, что мне шлет записки какая-то женщина, но мне в то время было не до женщин. Я был занят делом, важным делом. Партия поручила мне обеспечивать связь между ячейками и конспиративными квартирами. Вот когда пригодилось мне знание жизни, выработанное по совету Сталина. Я был кинто, карачохели[35], гимназистом, реалистом, рабочим… Кем я только не был! И каждую свою роль я исполнял так, что ни у кого не вызывал подозрений. Товарищи шутили: «Камо, а молоканином нарядиться сможешь?» Молоканин из меня, конечно же, не получился бы. Однажды, когда я нарядился нищим бродягой, меня не узнал Вано, с которым мы должны были встретиться на Татарском майдане[36]. Увидев Вано, я вместо того, чтобы поздороваться, хриплым голосом начал клянчить у него денег. Вано гнал меня прочь, а я канючил: «Дай хотя бы пятачок». Он узнал меня только после того, как я заговорил обычным голосом и подмигнул ему.
31
В XIX веке Метехский замок, снесенный в 1959 году, был тюрьмой.
32
То есть в Губернское жандармское управление.
33
В конце августа 1907 года Камо по поддельному паспорту на имя австрийского подданного страхового агента Дмитрия Мирского отбыл в Европу с целью закупки оружия для революционеров. В ноябре того же года Камо был арестован в Берлине. На его квартире обнаружили 50 маузеров и по 150 патронов к каждому стволу, готовых для отправки в Россию, а также взрывчатку и капсюли для бомб. Германские власти предъявили Камо обвинение в терроризме и начали готовиться к его экстрадиции в Россию, где Камо ждала смертная казнь. Бежать из Моабитской тюрьмы было невозможно. Камо начал симулировать душевную болезнь, надеясь, что его переведут в психиатрическую лечебницу, откуда бежать будет легче. Но так или иначе устроить побег в Берлине не удалось. Камо экстрадировали в Россию. 15 августа 1911 года он бежал из тбилисской Михайловской психиатрической больницы и был переправлен товарищами во Францию.
34
В царской России, жившей по юлианскому календарю, маевки устраивались одновременно с европейскими социалистами, жившими по григорианскому календарю.
35
Карачохели («чернокафтанные») – прозвище тифлисских ремесленников, носивших черную чоху (кафтан).
36
Татарский майдан – площадь, на которой находился самый крупный базар дореволюционного Тифлиса.