Страница 65 из 74
— До сих пор не понял, — засмеялась сестра. — Мне нужен Рэми. Нужен с расцветшей в нем силой целителя судеб. А это возможно только после привязки с Миранисом. Только тогда он сможет в полной мере вынести мощь Аши, не раньше. Только тогда он сможет сам лечить судьбы… не как Аши. Не справедливостью. Милосердием.
— Ты убьешь его… — устрашился Марнис. — Ни один человек не может вынести этой ноши.
— Я спасу его. И не только его. И он справится… люди гораздо сильнее, чем ты думаешь, брат. Чем все вы думаете.
И пропала. Наконец-то. Только ведь совсем не было легче…
Ночь текла за огромным, во всю стену, окном, то и дело подметала стекло ворохом снежинок. Рэми сидел в кресле, укутанный густым полумраком и лениво любовался на раскинувшийся под ногами магический парк. Гасли одна за другой звезды, становились менее яркими пятна фонарей, укутанные вуалью снега. Временами бесшумно, подобно осторожному зверю, появлялся Тисмен, и некоторое время стоял рядом, внимательно изучая, мешая любоваться на игру снежинок.
Рэми не раздражался. Не дерзил... Зачем? Он покачивался на ласковых волнах, и весь мир был где-то далеко и неважен. Совсем. А Тисмен вдруг вновь оказался перед креслом, подал наполненную зельем чашу. И так же равнодушно Рэми выпил густую горечь до дна, до последней капли, не почувствовав вкуса.
— Чем ты его поишь? — спросил кто-то за креслом, и в голосе спрашивающего Рэми вдруг узнал Мира. И все равно покой тек через душу ровным потоком, хотя где-то глубоко внутри ударила едва слышным колокольчиком тревога… Мир… подойди, Мир… и не подходи. Рэми и сам не знал, чего хотел.
— Ничем особенным. Рэми спокоен, Аши до него не достучится, его сила спит, и это все. Перед ритуалом я его пробужу… и тогда жди нового всплеска упрямства.
Упрямства? Зачем?
— Это ты называешь «ничем особенным»? — спросил Мир совсем близко… опасно близко. И Рэми чуть дернулся, но покой вновь захлестнул с головой и подарил благодатное равнодушие. — Иногда я тебя боюсь, Тисмен. Тихоня тихоней, а временами такое выдаешь…
— Ноешь...
— И в самом деле, ною. Недостойно мужчины и наследника, да?
Наследника? Тревожное слово потонуло в море покоя. Рэми нравился снег. Нравилось наблюдать за снежинками. Нравилось останавливать картинку, всего на мгновение, а потом вновь пускать вихрь белых сполохов.
Нравился покой, которому не мешал ни разговор телохранителей, ни спавшая глубоко внутри смутная тревога. Зачем тревожиться... зачем вставать? Зачем думать? Так много «зачем» и так мало «потому что».
Ветер подмел снежинками стекло. Рэми откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, уселся поудобнее и вдруг подумал, что в комнате слишком душно, слишком тепло, и так охота морозной свежести, легкости ветра, поцелуев снега на щеках...
— Проклятье! — вскрикнул Тисмен, и Рэми открыл глаза.
Окна не было, парк вдруг показался таким близким, протяни ладонь и коснешься деревьев, пропустишь между пальцев пряди ветвей, почувствуешь их ласковую упругость. Белые хлорья мягко ложились на укрывавший колени плед, и Рэми подставил ладонь, словил на нее снежные лепестки. И свежесть… морозная свежесть пробила душу до дна, на миг развеяв облако покоя.
— Однако ж! — восхитился Мир. — Сила его спит, говоришь?
— Замок, верни стекло на место! — закричал Тисмен, подбегая к окну и оборачиваясь к Рэми:
— Если хотите убежать, то лучше забудьте сразу!
Бежать? Бред! В кресле так хорошо и удобно, куда и зачем бежать? Даже отвечать на эти глупости не охота…
— Так быстро приучил он духа замка, — продолжал издеваться Мир. — Я же говорил, он у нас талантливый. И русалок привораживает, и окна испаряет, и верхом на оборотня усаживается без тени сомнения! Осторожнее, Тисмен! Смотри, не упусти его, пока жрецы не закончат подготовку к ритуалу.
Хлопнула входная дверь. Стекло вернулось на место, в камине вспыхнул с новой силой огонь, в комнате быстро становилось тепло. И душно.
Тисмен с сожалением посмотрел на сломанный ветром цветок, потом на Рэми, покачал головой и опять скрылся за креслом. Зажегся за спиной мягкий свет, скрипнула скамья. Зашуршали страницы. И воцарилась тишина...
Рэми все смотрел в окно. Небо постепенно перестало сыпать белый пух, хотя и осталось серо-синим, угрюмым. Дорожки тотчас расчистились, будто невидимая метла смахнула с них тонкое одеяло. Магия, и здесь магия, но Рэми было все равно. Он наблюдал. За гаснущими звездами, за переливом света фонарей на темных, вычищенных дорожках, за полетом ночных птиц… он даже хотел позвать сову, что охотилась в ельнике, но передумал.
Зачем тревожить? Тем более, когда бежит по штанине, перебирает лапками, просится на ладони знакомый паук. Тот самый, что когда-то помог Рэми спасти Мира.
Почувствовали заклинателя… все почувствовали в этих странных покоях. Но выйти к Рэми на глазах у молчаливого Тисмена решился только смелый паучара... не выдержал, старый друг, пришел приласкаться. Иди же, иди, малыш, не бойся! Не обижу!
Рэми выпустил паука на подлокотник кресла, вновь встретившись с молчаливым взглядом Тисмена. Тисмен паука забрал, посадил на ветвь у потолка, тихо сказал:
— Не зови никого, Рэми. В таком состоянии ты можешь утратить над ними контроль. И будет не слишком приятно, сам же знаешь.
Рэми знал, что никогда не терял и не потеряет никакого контроля, но возражать не стал, было лень. Он закрыл глаза, отдавшись во власть забытья. И вдруг захотел оказаться там, внизу… Где ласкает мороз бодрящей свежестью, испускают нежный аромат розы, окутывает теплым одеялом магия парка... и где ночная темнота густеет перед самым рассветом.
Это кресло так надоело! И эти покои с вечным летом, пропитанные блокирующей магией Тисмена — надоели. И когда он открыл глаза, то оказался в знакомой беседке, на ажурной белоснежной скамье, возле все так же журчащего фонтана. В этом парке ведь ничего не замерзает... и все так сверкает и переливается в ночной тишине… тишине ли? Рэми улыбнулся: шуршит, живет парк. Приглядывается, принюхивается, прислушивается… зовет заклинателя.
Чуть покачиваясь от слабости, он спустился по ступенькам. Парк, как и раньше, прокладывал под ноги тропу, манил в глубину, на сладкий запах роз, смешанный с морозной свежестью, к летящей из тьмы, рассыпающуюся по снегу горечи черемухи, к темно-бардовым, покрытым инеем кистям сирени. Рэми коснулся кисти, подивился лениво… почему он видит в темноте так отчетливо? Как не видел никогда? Почему внутри поднимается незнакомое чувство… и хочется, боги, как же хочется рвануть в эту ночную тишину, почувствовать ласку ветра на шкуре… шкуре?
— О боги! — прошипел за спиной Тисмен. — Эта ночь будет долгой.
Накрыла плечи тяжесть плаща, вновь окутало душу безразличие, и Рэми послушно обернулся к Тисмену, посмотрел ему в глаза, окунулся в бьющееся в зрачках пламя чужой силы. Хотя бы чужой. Хотя бы на миг. Задохнуться, утонуть, подышать магией, почувствовать ее мощь…
— Я понимаю — вы плохо соображаете. Понимаю, что мои зелья действуют на вас странно, но вы ведь меня слышите, правда?
— Я вас слышу, — слегка улыбнулся Рэми. Какие же глупые у Тисмена вопросы…
— И понимаете?
— Я вас понимаю, — вновь улыбнулся Рэми, наклонив голову.
И захотелось вдруг, как захотелось коснуться щеки Тисмена, выгнать угрюмость из зеленого взгляда друга Мира. Но нельзя… совсем нельзя…
— Я прошу не покидать моей комнаты. Только сегодня. Очень прошу.
— Там душно.
— Я попрошу замок проветрить... Могу даже, о боги, не верю в это, оставить окно открытым... надо только перенести в кабинет цветы, и зверюшек… да подождите же вы, куда собрались!
Рэми не слушал. Он шел дальше по тропе и наслаждался свежестью леса, на этот раз не магического, настоящего: укутанными снегом елями, пронзенными тенями сугробами, той особой ватной тишиной, что всегда была после обильного снегопада. И вовсе не жаждал возвращаться в искусственную зелень покоев Тисмена.