Страница 8 из 123
Во время плаванья, длившегося около недели, я, между прочим, заметил, что Ларисса не то что к природе нечувствительна, но как-то вне ее. Она и восхищалась ею и многое замечала, но воспринимала ее как нечто постороннее, неживое…
Гребли, чередуясь, — двое за веслами, третий за рулем. Ели сырую капусту, запивая ее водой прямо из реки. И ничего, — сошло. Даже из разбойничьего гнезда, куда однажды попали на ночлег, ушли целы и невредимы. Но у самого Нижнего судьба нам изменила, пошел дождь, и в Нижний мы прибыли в довольно жалком виде. Там мы лодку бросили — довольно! — и дальше пароходом до Казани, где жила Гришина кормилица, Полиевктовна, у которой перед возвращением в Петербург на несколько дней остановились отдохнуть.
В Казани — небольшое происшествие, но имевшее важные последствия. Кажется, в первый же день мы в сумерки отправились втроем побродить в лесок, неподалеку от дома (Полиевктовна жила на том берегу, против города) и в темноте заблудились. И вдруг, о ужас! — гроза. Случайно взглянул на Лариссу и не узнаю. Что с нею? Губы стиснула, дрожит, вся ссохлась, потемнела, но главное, стала совершенно похожа на свою неприятную, злую мать. Точь-в-точь Екатерина Александровна, напуганная грозой.
После этой прогулки Лариссины чары, уже почти переставшие на меня действовать, рассеялись окончательно.
По возвращении в Петербург я о Лариссе перестал думать. Забывалась она, правду сказать, с какой-то головокружительной быстротой. Каждый день собирался ей позвонить и все откладывал. Молчала и она, точно действительно «опрокинулась во тьму небытия». Так прошел, быть может, месяц, а то и больше.
Наконец, звоню. У меня два места в ложе на спектакль с Яворской[64], присланные одним приятелем-артистом! Идти одному скучно. Ларисса ничего, тотчас соглашается, будто не было разлуки.
В антракте угощаю ее в театральном буфете чаем с бутербродами. Ларисса все время что-то говорит. Слушаю одним ухом. Мне скучно. Но вот антракт, слава Богу, кончается, публика расходится по местам. Собираюсь встать и вижу — Ларисса плачет. Громадные слезы, стекая по щекам, падают со стуком на недоеденный бутерброд. Я ничего не понимаю.
— Что с вами, Ларисса Михайловна? Успокойтесь… Пойдемте, пора.
Кое-как успокаивается. Но в коридоре опять слезы. Однако кое-как ее усаживаю в ложу.
После спектакля долго трясемся на Петербургскую сторону. Оттепель, ухабы. Ларисса не рыдает, но говорит страстно, без конца о «роковых ложных шагах», о каких-то рушащихся на нее «огненных стенах». Я молчу. Мне не только скучно, но и стыдно. Какая упорная!
— До свиданья, Ларисса Михайловна.
— До свиданья, Алигьери. Я эту ночь не забуду никогда. Как я рада, что все объяснилось. Позвоните завтра не позже десяти. Все будет хорошо, поверьте.
Что объяснилось? Что будет хорошо? О, Боже, какая скука!
Звоню через неделю. Подходит Ларисса.
— Алигьери?.. Вот кстати: я только что от портнихи, выбирала материю на подвенечное платье…
— Вы замуж выходите? Вот как! За кого?.. Поздравляю.
Шаги, шепот. Это подошла, очевидно, мать.
— Как за кого? За вас, Алигьери. Вечером приезжайте непременно. Я должна вам показать образчики…
Так вот что значило: «Все будет хорошо».
Я повесил трубку, сел к столу и написал амазонке письмо — краткое, но решительное.
Мы еще несколько раз встречались на литературных собраниях. Я ей издали кланялся, но не подходил.
Дальнейшая ее судьба известна. О Лариссе Рейснер, комиссаре советского торгового флота, жене большевика Раскольникова[65], уже писали. Умерла она неожиданно, совсем еще молодой, от тифа, в больнице.
Говорят — отравили.
Поэт нашего времени. В. Смоленский (К выходу его собрания стихотворений)[66]
Мне как-то еще ни разу не приходилось писать о стихах; может быть, оттого, что стихи «сами по себе», стихи «как таковые», отдельно от человека, их пишущего, мало меня интересуют. Человека же в стихах в большинстве случаев либо совсем не чувствовалось, по крайней мере в тех, что попадались мне на глаза, либо там мелькало нечто, о чем ни думать, ни писать не было охоты.
Хорошо или плохо написано стихотворение — не суть важно, как не важно и его содержание. Важно прежде всего — стихи это или не стихи, живой это цветок или бумажный? Как они распознаются — объяснить не берусь. Знаю только, что во мне всякое настоящее стихотворение вызывает радость; пусть это будет чертополох, он в тысячу раз милее самой пышной коленкоровой лилии.
Поэтому спор о стихах не радующих, стихах без мании, что могли бы стихами стать, да не стали, оттого что не произошло чуда «преосуществления», — спор пустой. Но о них-то как раз и спорят и говорят больше всего, чуя, что что-то в них неладно. А неладно в них то, что это не стихи, а рифмованные строчки, ничего общего с поэзией не имеющие. Но, может быть, еще более далеки от поэзии стихи, что как будто к ней всего ближе. Я имею в виду тот род певучих, музыкальных стихов, чья музыкальность обратно пропорциональна их смыслу. Чем музыкальнее, тем бессмысленнее.
Чтобы слово вернулось в музыку, оно должно перестать быть словом, т. е. потерять свой смысл, развоплотиться.
Окончательно потерять смысл, раствориться в музыке, как лед в кипятке, оно, однако, не может. Какие-то обрывки смысла в словах, в сочетании слов мелькают, давая иному критику повод говорить о «священном косноязычье»[68]. Для самого же поэта, сохранившего память о былом значении опустошенных им слов, его стихи не бессмысленны, но их смысл понятен ему одному.
Однако не всегда — и это надо помнить — развоплощенное слово становится музыкой. Развоплощенье тоже искусство, тоже мания, хотя и другого рода. Бывает, что вместо ожидаемой «гармонии сфер» получается «жил-был у бабушки серенький козлик» или просто шум, а то и ничего, молчание — в зависимости от способностей и темперамента поэта.
И вот слово — «звук пустой». Но вместе с его смыслом поэт теряет и чувство реальности. Можно говорить что угодно о чем угодно — все одинаково бессмысленно и бесполезно.
Привожу эти строчки Смоленского как доказательство того, что от опасного «уклона» не убереглись и лучшие из наших зарубежных поэтов. Что же до критиков, то зачастую приходится слышать утверждения вроде следующих: «Алданов[69] и Толстой[70]», «Корвин-Пиотровский[71] и Пушкин». Что ответить? Кое-кто из читателей возмущается и прав. Пусть и Алданов и Корвин-Пиотровский существуют, но они хороши, поскольку они на своем месте. К сожалению, у нас сейчас насчет критики слабо и порядок навести в нашем литературном углу некому. Был бы Мережковский, Антон Крайний[72] или Ходасевич[73], многое было бы иначе. Но их нет и вместе с ними мы потеряли самое ценное, что имели: беспощадность к посредственности.
64
Яворская Лидия Борисовна (урожд. Гюббенет, в замуж. Барятинская; 1872–1921) — актриса, антрепренер «Нового театра», дававшего спектакли в Петербурге с 15 сентября 1901 г. по 12 февраля 1906 г. В 1915 г. снова попыталась открыть свой театр в Петербурге, но после нескольких спектаклей он был закрыт. С 1918 г. в эмиграции в Лондоне.
65
Раскольников Федор Федорович (наст. фам. Ильин; 1892–1939) — политический и военный деятель, дипломат, литератор. В 1919–1921 гг. командующий Волжско-Каспийской флотилией и Балтийским флотом. С 1921 г. на дипломатической работе. Автор «Открытого письма Сталину» (1939) с обвинениями его в массовых репрессиях. Погиб в Ницце при невыясненных обстоятельствах (по одной из версий, убит агентами НКВД).
66
Поэт нашего времени. В. Смоленский.
Возрождение. 1957. № 70. Очерк посвящен итоговой книге поэта, участника Белого движения Владимира Алексеевича Смоленского (1901–1961) «Собрание стихотворений» (Париж, 1957). С 1920 г. — в эмиграции. Был близок группе «Перекресток». Некоторое время возглавлял Союз молодых поэтов и писателей в Париже. Первый сборник стихов «Закат» (1931), второй «Наедине» (1938).
67
Останься пеной, Афродита… — из стих. О.Э. Мандельштама «Silentium» (1910, 1935).
68
«Священное косноязычье» — восходит к библейскому сюжету о том, как Моисей обратился к Господу с жалобой, что он «не речистый», ему тяжело говорить с рабами, ибо он «тяжело говорит и косноязычен». Тогда рассерженный Господь назначил говорить Аарона: «И будет говорить он вместо тебя к народу… он будет твоими устами, а ты будешь ему вместо Бога» (Исх. 4:10–16). См. у А. Ахматовой в стихотворении «Косноязычно славивший меня..(1913) и Н. Гумилева «Восьмистишие» (1915): «Великое косноязычье//Тебе даруется, поэт».
69
Алданов Марк Александрович (наст. фам. Ландау; 1886–1957) — прозаик, драматург, критик, литературовед, публицист, историк. Автор популярных исторических романов. В эмиграции с марта 1919 г.
70
Толстой Лев Николаевич (1829–1910), граф — писатель.
71
Корвин-Пиотровский Владимир Львович (1891–1966) — поэт, драматург, критик. Участник Первой мировой войны и Белого движения. В эмиграции с 1920 г. В Берлине редактор отдела поэзии журнала «Сполохи» (1921–1923), сотрудник газеты «Накануне» и редактор издательства «Манфред». С 1933 г. в Париже. Во время Второй мировой войны участник французского Сопротивления. В 1944 г. был арестован нацистами и провел 10 месяцев в заключении. Печатался в газетах «Советский патриот» (1945–1948) и «Русские новости» (1945–1970). С 1953 г. в США.
72
Антон Крайний — основной псевдоним З.Н. Гиппиус-критика.
73
Ходасевич Владислав Фелицианович (1886–1939) — поэт, прозаик, критик, мемуарист. С июня 1922 г. в эмиграции. В 1927–1939 гг. возглавлял литературно-критический отдел в парижской газете «Возрождение».