Страница 34 из 182
Он побежал – вприпрыжку и гораздо быстрее своих недругов; Скальпель молниеносно разил врагов одного за другим, словно серебристый жабий язык, вонзаясь им в жизненно важные органы, как будто Мышелов был каким-то фантастическим мусорщиком, а крысы – живым мусором. Грызуны продолжали выскакивать на него откуда-то спереди, но большинство из них он обогнал, а остальных прикончил. Выпитое вино сделало Мышелова абсолютно уверенным в себе, и его бег казался ему похожим на танец – танец смерти, в котором крысы изображали род людской, а он – его ужасную повелительницу, только вооруженную не косой, а мечом.
Улица свернула вбок, и тень поменялась местами с серебристой стеной. Увернувшись от Скальпеля, большая крыса прыгнула Мышелову на пояс, но он ловко смахнул ее на острие Кошачьего Когтя, одновременно пронзив мечом еще двух недругов. «Никогда в жизни, – радостно подумал человечек в сером, – он не был до такой степени Серым Мышеловом, истреблявшим своих исконных врагов».
Внезапно что-то прожужжало у его носа, словно рассерженная оса, и сразу все изменилось. В голове у Мышелова яркой вспышкой промелькнули картины в высшей степени странной и решающей ночи на борту «Каракатицы», ночи, которая уже начала было терять для него всякую реальность и в которой были крысы с арбалетами, Скви с мечом у его артерии, и он впервые понял, что имеет дело с необыкновенными и даже не с необычными крысами, а с представителями чужой и враждебной цивилизации, правда сравнительно немногочисленными, но, по-видимому, более умными и более склонными к убийству, чем люди.
Мышелов бросился бежать со всех ног; одной рукой он продолжал наносить Скальпелем удары, а другой засунул Кошачий Коготь за пояс и нащупал кошель, чтобы достать черную бутылочку Шильбы.
Бутылочки в кошеле не было. Сердце у Мышелова упало, и, чертыхнувшись, он вспомнил, что, возбужденный винными парами, он оставил ее под подушкой в доме у Джоха.
Мышелов проскочил улицу Мыслителей, высокие дома которой загораживали луну. Оттуда хлынули новые полчища крыс. Мимо его лица прожужжали еще две стальные осы и – услышь Мышелов такое от кого-нибудь, он бы ни в жизнь этому не поверил – крошечная стрела, горящая голубым пламенем. Теперь он уже несся вдоль длинной темной стены здания, в котором помещался Цех Воров, думая лишь о том, как бы поскорее отсюда смыться – ему было уже не до сражений.
Внезапно за крутым поворотом Грошовой он увидел впереди свет и множество людей; еще несколько шагов – и он оказался в толпе, а все крысы куда-то подевались.
Мышелов купил у разносчика кружечку подогретого на жаровне эля, чтобы немного прийти в себя и перевести дух. Промочив пересохшее горло теплой горьковатой жидкостью, он бросил взгляд сперва на восточный конец улицы Богов, где через два квартала темнели ворота Болотной заставы, потом на запад, где сверкали огнями более богатые здания.
Мышелову казалось, что в эту ночь весь Ланкмар слетелся сюда, на свет пылающих факелов, фонарей, свечей с роговыми экранами и огней на высоких шестах, чтобы молиться и разгуливать, стонать и бражничать, жевать и шептать пугающие сплетни. Он задал себе вопрос: почему крысы избегают только этой улицы? Неужто они боятся человеческих богов сильнее, чем сами люди?
В том конце улицы Богов, что примыкала к Болотной заставе, располагались лишь жалкие лачуги, воздвигнутые в честь самых новых, не слишком зажиточных и просто нищих ланкмарских богов. Паства же здесь представляла собой небольшие группки людей, обступивших какого-нибудь костлявого отшельника или тощего жреца с задубевшей на солнце кожей, явившегося из пустынных Восточных Земель.
Мышелов повернул в другую сторону и начал неторопливо протискиваться сквозь гомонящую толпу, время от времени то приветствуя какого-нибудь старого знакомого, то выпивая у разносчика кружечку вина или стаканчик чего-нибудь покрепче: жители Ланкмара убеждены, что религия и слегка одурманенные или хотя бы успокоенные алкоголем умы – вещи вполне совместимые.
Подавив мимолетное искушение, он миновал Бардачную улицу, поглаживая пальцами шишку на виске, дабы напомнить себе, что сейчас любое эротическое предприятие окончится для него крахом. Несмотря на то что на Бардачной было темно, ее обитательницы, молодые и не очень, высыпали из домов в полном составе и занимались своим делом во мраке многочисленных портиков, искусно изгоняя из мужчин страх третьим по силе способом после молитв и вина.
Чем дальше Мышелов уходил от Болотной заставы, тем богаче становилось окружение ланкмарских богов, чьи заведения встречались ему по пути – теперь это были уже святилища и храмы, некоторые даже с посеребренными колоннами, а жрецы в них носили раззолоченные ризы и золотые цепи на груди. Из открытых дверей лился ярко-желтый свет, пьянящие ароматы благовоний, и слышался гул молитв и анафем, направленных против крыс, насколько мог судить Мышелов.
Однако он заметил, что крысы на улице Богов все же присутствовали. Тут и там на крышах виднелись маленькие головки, за решетками сточных люков сверкали желто-красные, близко посаженные глаза.
Но Мышелов уже набрался вполне достаточно, чтобы не беспокоиться по таким пустякам, несмотря даже на недавний испуг, и теперь унесся памятью к той странной поре, когда несколько лет назад Фафхрд был нищим и бритым учеником Бвадреса, единственного жреца Иссека Кувшинного, а сам он – правой рукой рэкетира по имени Пульг, взимавшего дань с каждого жреца и его паствы.
Очнулся от воспоминаний Мышелов уже у реки Хлал, а самом конце улицы Богов, где у всех храмов двери из чистого золота, шпили чуть ли не упираются в небо, а облачения жрецов сверкают радугой драгоценных камней. Вокруг него кипела почти столь же богато разодетая толпа; внезапно в просвете между людскими фигурами Мышелов увидел зеленый бархатный капюшон, под ним – черные волосы, собранные в высокую прическу и покрытые серебристой сеткой, а еще ниже – веселое и вместе с тем грустное лицо Фрикс, взгляд черных глаз которой был устремлен прямо на него. Из ее руки на дорогу, которая была здесь вымощена керамическими плитками, скрепленными медными полосами, бесшумно упал какой-то бесформенный светло-коричневый комочек. Девушка тут же повернулась и затерялась в толпе. Мышелов бросился вслед за ней, подхватив по пути комочек пергамента, однако путь ему преградили два аристократа со своими прихлебателями и какой-то купец в раззолоченной одежде, и когда он протиснулся между ними, стараясь укоротить свой разогретый вином норов, чтобы не доводить дело до рукопашной, нигде не было видно ни бархатного платья с зеленым капюшоном, ни женщины, хоть отдаленно напоминающей Фрикс.
Разгладив обрывок пергамента, Мышелов прочитал при свете низкого уличного фонаря с роговым колпаком:
"Будь, как герой, терпелив и отважен.
Тогда исполнение желаний твоих с лихвой превзойдет ожидания, и будут заклятия сняты.
Хисвет".
Мышелов поднял взгляд и обнаружил, что уже миновал последний, сверкающий и парящий храм ланкмарских богов и стоит перед темным приземистым святилищем и молчаливой колокольней истинных богов Ланкмара, этих древних божеств, этих коричневых скелетов в черных тогах, которым ланкмарцы никогда не поклоняются – они просто боятся и почитают их больше всех других богов и дьяволов Невона, вместе взятых.
При этом зрелище волнение, вызванное запиской Хисвет, мгновенно улетучилось, и Мышелов, миновав последний уличный фонарь, приблизился к низкому темному храму. В его разогретом спиртным мозгу беспорядочно крутились обрывки сведений, которые он когда-либо слышал об истинных богах Ланкмара. Им не нужны были ни жрецы, ни богатство, ни даже поклонники. Им было достаточно этого тусклого храма – до тех пор, пока их не тревожили. Это казалось весьма странным и даже зловещим в мире, где все другие боги, включая и ланкмарских, казалось, стремились иметь как можно больше поклонников, богатств и рекламы. Истинные боги Ланкмара выходили наружу, лишь когда городу грозила близкая беда – да и то не всякий раз, – чтобы спасти город, покарать, но не его врагов, а его жителей, а потом поскорее удалиться в свой угрюмый храм, на свои тронутые тленом ложа.