Страница 148 из 182
– В этом ты безусловно права, – мрачно подтвердила матушка Грам, однако прежде, чем она успела вымолвить еще хоть слово, из ямы донесся пронзительный вопль Скора:
– Капитан, на глубине семи футов я нашел то, что вы наверняка захотите увидеть. Сейчас пошлю наверх.
Фафхрд тут же очутился у края ямы, взял что-то из поднятого на поверхность ведра, встряхнул и начал пристально рассматривать.
– Это плащ, который был на Мышелове сегодня вечером, – объявил он минуту спустя. – Теперь никто не убедит меня в том, что он не провалился сквозь землю на этом самом месте! – победоносно добавил он.
Сиф выхватила предмет у него из рук и после недолгого осмотра подтвердила опознание.
Афрейт воскликнула:
– Снегоход! – и, присев на корточки рядом с неслышно подошедшим белым волкодавом, запустила пальцы глубоко в его лохматую шкуру и начала с серьезным видом нашептывать что-то ему прямо в ухо. Тот вдумчиво обнюхал пропитанный грязью плащ и принялся бродить вокруг ямы, уткнув нос в землю. Пес подошел к самому краю ямы, долго глядел в нее, принюхиваясь, потом уселся и, подняв морду к небу, завыл громко и протяжно, словно рог, сзывающий плакальщиков на похороны героя.
Глава 13
Серый Мышелов на всю жизнь сохранил привычку, проснувшись, прежде как следует прислушаться и принюхаться к окружающему, а потом уже открывать глаза. В конце концов, кто знает, какие опасности могут подстерегать рядом, только и дожидаясь, когда он обнаружит себя неосторожным движением или восклицанием, чтобы напасть, пока он еще не собрался с мыслями.
А потому когда он обнаружил, что со всех сторон окружен мельчайшими частичками песка и земли и вспомнил события, приведшие к такому бедственному положению, то не стал делать резких движений и предпринимать отчаянные попытки вырваться из тисков смерти, а лишь продолжал; насколько это оставалось возможным, обследовать свою темницу – что, безусловно, говорит в пользу его ума и присутствия духа.
Насколько он помнил, его второй провал – или скорее скольжение – длился недолго, и, остановившись во второй раз, он так сосредоточился на процессе дыхания и так старался побороть желание глубоко вдохнуть, что монотонность его действий наконец усыпила его.
И вот теперь, проснувшись и чувствуя себя отдохнувшим, хотя и изрядно замерзшим, Мышелов понял, что ему все еще удается дышать медленно, размеренно и неглубоко – желание глотнуть воздуха полной грудью больше не мучило его, – а его язык привычным движением время от времени увлажняет пересохшие губы и стряхивает с них особенно навязчивые частички земли. Что же, отлично! Значит, вся процедура стала для него настолько привычной, что уже не требовала участия разума, и, следовательно, если его пребывание под землей затянется – что, следует признать, отнюдь не исключено, – он сможет расслабиться и отдохнуть.
Он заметил, что его руки, по-прежнему прижатые к телу, слегка согнулись в локтях во время последнего спуска, так что теперь его ладони находились где-то на уровне пояса, неподалеку от того места, где в своих ножнах висел у него на ремне верный кинжал Кошачий Коготь. Это открытие придало ему уверенности. Он принялся перемещать пальцы правой руки по направлению к ножнам, останавливаясь и делая несколько медленных вдохов и выдохов каждый раз, когда его дыхание хотя бы чуточку учащалось. Когда его пальцы наконец достигли цели, Мышелов очень удивился, ощутив не знакомую рукоятку кинжала, а узкое остро отточенное лезвие, сходящее на нет. Очевидно, когда он соскальзывал вниз, шероховатая песчаная почва, в которую он был замурован, вытянула кинжал из ножен.
Он принялся обдумывать, стоит ли ему попытаться, придерживая кинжал за лезвие большим и указательным пальцами, потихоньку протолкнуть его обратно в ножны, чтобы не потерять драгоценное оружие в случае очередного оседания почвы – такая перспектива его пугала. Или же лучше добраться до рукоятки и сжать ее в руке – на случай, если изменение обстоятельств вынудит его прибегнуть к оружию? Последнее решение нравилось ему больше, хотя его осуществление и требовало больших усилий.
Обсуждая с самим собой эту проблему, он, забывшись, произнес вслух:
– Так или этак? – и тут же зажмурился в ожидания резкой боли. Однако, к его удивлению, ничего более неприятного, чем звон в ушах, на этот раз не произошло, – видимо, свой вопрос он задал достаточно тихо. Он обрадовался, обнаружив, что может разговаривать сам с собой, правда совсем негромко, почти шепотом, – по правде сказать, ему уже сделалось довольно одиноко под землей. Но, произнеся шепотом две-три фразы, испуганно умолк: как ни странно, каждое произнесенное им слово наводило его на мысль, что его могут подслушать и, обнаружив его присутствие, напасть. Хотя кого можно бояться в толще почвенного слоя малонаселенного полярного острова, он и сам не знал. Уж не кровожадных же клешских вампиров. Разве только богов, ибо им, говорят, слышно любое произнесенное смертным слово, даже если он разговаривает шепотом.
Немного погодя он решил отложить решение по поводу Кошачьего Когтя на потом и предпринять еще одну попытку визуального знакомства с окружением, ибо неослабевающий красноватый отблеск, пробивавшийся сквозь сомкнутые веки, говорил ему, что и в этом еще более глубоком подземелье его лицо не перестало излучать свет. До сих пор он не открывал глаз по двум причинам: во-первых, ему казалось, что помимо дыхания можно заниматься лишь чем-то одним, рассредоточение внимания может привести к спешке и панике, которые в свою очередь могут сбить с дыхания; во-вторых, при сложившихся обстоятельствах развлечений у него и так было маловато, а потому не следовало ими разбрасываться, но растягивать как можно дольше, иначе в скором времени выражение «смертельная скука» может стать для него суровой реальностью.
С теми же предосторожностями, что и раньше, он медленно открыл глаза. Ничего не произошло. Перед его глазами вновь встала шероховатая земляная стена, на этот раз испещренная белыми и голубыми крапинками, точно к почве здесь примешивались мел и слюда. И вновь, когда его глаза привыкли к этой поверхности, он обнаружил, что может видеть сквозь нее, и чем дольше он смотрит, тем глубже проникает его взгляд.
На этот раз ему долго не удавалось увидеть ничего интересного: ни камешков, ни червей, одни только крохотные голубоватые блики, какие возникают на внутренней стороне века, стоит только закрыть глаза в темноте. Он никак не мог понять, движутся ли эти пятна в толще земли или исключительно в глубинах его собственного глаза.
Наконец на расстоянии примерно восьми или десяти футов от него голубовато-белые блики сложились в высокую худую фигуру женщины, как и он вертикально погребенной в земле. Она была бледна, как смерть, ее глаза и рот плотно закрыты, лицо сохраняло выражение безмятежности, точно она спала. Подернутая странной голубизной снежно-белая кожа не давала ему покоя: где-то он уже видел этот оттенок, но вот где и при каких обстоятельствах – этого он вспомнить не мог.
Три ярда плотной земли, разделявшие их, никоим образом не затуманивали его сверхъестественно острого взора, но словно смягчали его: казалось, он наблюдает за своей неожиданной соседкой сквозь несколько слоев тончайшей вуали, более уместной в будуаре какой-нибудь воздушной принцессы, а не на этом мрачном погосте.
Поначалу он решил, что женщина ему просто пригрезилась, – удивительно, как быстро находит человеческое воображение сходство с телом человека во всем: в тумане, в клубах дыма, буйной тропической растительности, языках пламени, плывущих по небу облаках, – сказал он себе. Но чем дольше он вглядывался в фигуру, тем отчетливее она становилась. Он отвел глаза, потом глянул снова. Она не исчезла. Тогда он попытался разглядеть в очертаниях женщины другой предмет. Она по-прежнему была на месте.
Все это время она оставалась неподвижной, как статуя, так что в конце концов он решил, что это и есть статуя, прихотливой игрой случая захороненная глубоко в земле именно на этом месте. Однако по стилю она совсем не походила на изображения, встречающиеся на Льдистом. Сияющая белизна ее кожи не давала ему покоя. «Где и когда мог я видеть нечто подобное?» – ломал он голову.