Страница 112 из 182
Морской оборотень
Глава 1
В небе Невона показался растущий месяц, его желтое сияние отразилось в упругих боках волн Крайнего моря, зажгло искры в их кружевных гребнях и позолотило туго натянутый треугольный парус крутобортой галеры, поспешавшей на северо-запад. Там еще догорали последние отблески заката, а скалистый берег, от которого недавно отчалило судно, уже объяла тьма, скрыв его суровые очертания.
На корме «Морского Ястреба», рядом со старым Урфом, сжимавшим штурвал, стоял Серый Мышелов: руки его были сложены на груди, лицо сияло довольной улыбкой. Все его приземистое коренастое тело мерно покачивалось в такт движениям увлекаемого попутным ветром корабля, нос которого то зарывался в невысокие волны, то вновь поднимался над ними. Время от времени он оглядывался назад, на таявшие вдали одиночные огни Но-Омбрульска, но чаще взгляд его был устремлен вперед, туда, где, на расстоянии пяти дней и пяти ночей пути, на Льдистом острове его ждали прекрасная Сиф и однорукий бедняга Фафхрд и большая часть их людей, а также Фафхрдова Афрейт, которая, на вкус Мышелова, была уж больно строга.
«Клянусь Могом и Локи, подумал он, ничто не сравнится с радостью капитана, ведущего домой свой корабль, груженный добытыми в невероятно ловких сделках товарами». И любовный пыл юноши, и жажда подвигов молодого, полного сил мужчины, даже восторг художника, создавшего шедевр, или ликование ученого, завершившего дело своей жизни, – все это сущие пустяки, детский лепет в сравнении с удовлетворением, испытываемым им от сознания выполненного долга.
В восторге от самого себя, Мышелов не мог противиться искушению еще раз мысленно перечесть все до единого товары на корабле – а заодно и лишний раз увериться, что каждый из них находится в наиболее подходящей для него части судна, надежно привязанный на случай шторма или другой оказии.
Прежде всего, в капитанской каюте, которая в данный момент находилась у него под ногами, лежали крепко-накрепко привязанные к переборкам бочки с вином, в основном крепленым; там же были и небольшие бочонки горького бренди, излюбленного напитка Фафхрда, – их-то уж точно никому нельзя было доверять (кроме, пожалуй, желтокожего Урфа), напомнил он себе, поднося ко рту висевшую у него на поясе маленькую кожаную фляжку и делая умеренный глоток живительной влаги, добытой на виноградниках Уул-Хруспа; командуя погрузкой и молниеносным отплытием «Морского Ястреба», он сорвал себе горло и теперь чувствовал, что лишь этот живительный эликсир в состоянии вернуть его голосу прежнюю мощь еще до того, как ему доведется помериться силой с суровыми ветрами открытого моря.
Но не только вино и бренди были сложены в его каюте: в таких же крепких бочонках с просмоленными швами лежала и пшеничная мука, плебейский товар, предназначенный для тех, кто не привык глубоко вдумываться в суть вещей, но тем не менее совершенно необходимый жителям острова, на котором даже в летнее время невозможно было вырастить ничего, кроме жалкой горстки ячменя.
Между капитанской каютой и носовой частью судна – раздувшийся от самодовольства Мышелов и не заметил, как от мысленного перечисления товаров перешел к самой настоящей их инспекции и теперь уже тихими кошачьими шагами крался по залитой лунным светом палубе к корабельному носу, – так вот, там, впереди, помещался самый драгоценный груз: доски, брус и кругляки хорошо просушенного леса, как раз такого, какой Фафхрд намеревался раздобыть на юге, в богатом лесами Уул-Плерне, как только его культя заживет достаточно, чтобы носить крючок. Точно такую древесину ценою неимоверных усилий Мышелову удалось выторговать в Но-Омбрульске, где леса было отнюдь не больше, чем на самом Льдистом (его обитатели пополняли запасы топлива, собирая плавник на берегу, ибо ничего выше куста на острове найти было невозможно), а потому брулскяне готовы были скорее расстаться с собственными женами, чем со строевым лесом! Да, именно драгоценные бревна, брус и доски, крепко-накрепко привязанные во всю длину к скамьям для гребцов, занимали все пространство под большим парусом от полуюта до бака; каждый слой древесины был отдельно укреплен, надежно укрыт просмоленной парусиной для защиты от соленых брызг и морской сырости, да еще, для пущей сохранности, переложен тонкими, как пергаментная бумага, пластинами кованой меди. Верхняя часть этого многослойного пирога, покрытая кусками парусины с залитыми смолой швами, образовывала импровизированную палубу, поднимавшуюся вровень с фальшбортами, – настоящее чудо погрузочного искусства! (Разумеется, все это сильно усложнит задачу гребцам, если таковые понадобятся, но обычно в плаваниях, подобных этому, в них редко возникала необходимость; да, и кроме того, выходя в море, все равно нельзя предусмотреть все опасности, с которыми рискуешь столкнуться.) Да, Мышелов имел все основания гордиться собой: его корабль вез к изглоданным ветрами голым берегам Льдистого щедрый груз древесины: поздравляя себя с удачей, он медленно пробирался мимо вспучившегося в лунном свете паруса, неслышно ступая по пружинящей парусиновой палубе, стараясь не попадать на смоляные швы, а ноздри его между тем подрагивали, улавливая странный, немного удушливый, острый мускусный аромат; это был запах его победы – ни за что на свете не получить бы ему желанного леса, не знай он о пристрастии лорда Логбена Но-Омбрульского к редким украшениям из слоновой кости, которыми тот мечтал украсить свой Белый Трон. Известно было ему и то, что брулскяне скорее расстались бы со своими юными наложницами, нежели с драгоценным строительным материалом; однако страсть лорда Логбена пересиливала любое из этих желаний, и потому, как только в черную гавань Но-Омбрульска под низкий рокот барабанов вошла торговая шаланда клешитов, Мышелов устремился к ней одним из первых и, углядев среди предназначенных на продажу сокровищ рог чудовищного бегемота, немедленно купил его в обмен на кусок серой амбры размером в два кулака – чего-чего, а этого добра на Льдистом хватало. Жители Клеша ценили амбру больше, чем рубины, и потому не смогли устоять перед искушением.
И тщетно потом умоляли клешиты управляющего лорда Логбена принять от них все более мелкие фрагменты кости в обмен на гигантскую, с корабельную мачту величиной, шкуру снежной змеи, покрытую белым мехом. Охотники Логбена добыли змею в холодных горах, известных под названием Гряды Бренных Останков; обладать ею было заветным желанием клешитов. Столь же тщетны были и посулы Логбена заплатить Мышелову за вожделенный бивень столько электрума, сколько тот весил. И только когда клешиты присоединились к требованиям Мышелова заплатить ему деревом, да еще и предложили в обмен на желанную шкуру не только кость, но и половину своих пряностей, а Мышелов пригрозил скорее бросить бивень в воды бездонной бухты, чем обменять его на что-нибудь, кроме древесины, Логбен был вынужден заставить своих подданных уступить ему четверть трюма отлично просушенного, прямого, как стрела, строевого леса. Обе стороны расставались с принадлежавшими им сокровищами с величайшей неохотой (Мышелов мастерски притворялся), после чего торговля (в том числе и лесом) пошла значительно легче.
«Да, я был настоящим мастером, нет, даже художником!» – без ложной скромности похвалил себя Мышелов.
Пока услужливая память, извлекая из многочисленных карманов подробности недавних событий, складывала из них картину успеха, в наиболее выгодном свете представлявшую его, Мышелова, способности, ноги сами принесли его к основанию мачты, где заканчивался настил из драгоценного груза. В трех ярдах впереди начинался навес, под которым, привязанный и упакованный, лежал остальной груз: слитки бронзы, сундучки с красителями и пряностями, большие сундуки с шелковыми и полотняными тканями для Сиф и Афрейт – чтобы показать матросам, что он доверял им все, кроме вина, туманящего разум и заставляющего забыть о долге. Но по большей части здесь было сгружено рыжевато-коричневое зерно, белые и фиолетовые бобы и сушеные фрукты. Пища для голодного острова была уложена в мешки и покрыта шерстью, чтобы защитить от морской влаги. Настоящее сокровище для здравомыслящего человека, говорил он себе, рядом с которым все – и золото, и сверкающие драгоценные камни, и острые, как нераскрывшиеся розовые бутоны, груди юной возлюбленной, и слова поэтов, и даже лелеемые астрологами звезды, пьянящие людей своей недостижимой далью, – не более чем жалкие побрякушки.