Страница 24 из 92
Мрыхин сел за стол, покрытый грязной кумачовой скатертью с синими чернильными пятнами, ткнул ключ в замок несгораемого ящика, вынул оттуда папки с бумагами. Вид у него был обиженный и сердитый. На вопросы Мажарова он отвечал неохотно, будто делал ему большое одолжение, но отвечать надо было, потому что он сдавал партийные дела, а Константин принимал их. Впрочем, дел было негусто — несколько папок скоросшивателей, где хранились ведомости об уплате членских взносов, протоколы собр'аний, распоряжения и инструкции, полученные из райкома и других инстанций, печать в туго завязанном, похожем на кисет мешочке да влажная от черной краски подушечка с расхлябанной крышкой.
— Вот и все имущество...— не сдержав печального вздоха, сказал Мрыхин и покосился на открытый сейф — не забыл ли чего.— Партийное хозяйство я всегда содержал в полном порядке, даже как-то на активе в пример ставили... Да и так — приедет кто из райкома или из области, у меня все на месте, за справками не бегаю, все сведения тут.— Он хлопнул по пухлой обложке, рука его, жилистая, с прокуренными ногтями, придавила бумаги, и папка сразу по-
худела,— Не разбрасывал документы где попало, как иные-некоторые...
С его буро-красного, будто обожженного ветром, лица, испещренного фиолетовыми склеротическими прожилками, не сходило выражение обиды. Он явно не верил, что новый парторг будет вести партийное хозяйство с тем же прилежанием и аккуратностью.
А Константину было уже невмоготу смотреть на разложенные перед ним папки и слушать сиплый, пропойный голос.
«Какая нелепость! —думал он.—Неужели он считает, что я ради того приехал в родную деревню, чтоб подшивать какие-то инструкции и отвечать на запросы разных контролеров и уполномоченных, которые, видимо, только затем и наведываются сюда, чтобы убедиться, что разосланные ими бумажки лежат в надлежащей папке? Почему я согласился, не сказал Ивану Фомичу, что хочу работать агрономом, заниматься тем, чему меня учили пять лет?»
Он не хотел и боялся признаться себе в том, что главной причиной его растерянности были не эти бумажки, которых, может быть, не так уж много присылают сюда, и не назойливые контролеры со своими просьбами, тоже, вероятно, не частые гости здесь. Терзало и мучило его то, что произошло в районе и в самой Черемшанке, пока где-то решали, быть или не быть ему парторгом. Вначале его поразила наспех созванная районная партийная конференция —она проходила вяло, точно по заранее расписанному графику. Никто не сказал ни одного сердечного слова о Коровине, но никто не выступил и против, и все-таки его избрали единогласно первым секретарем райкома. Падали в тишину зала привычные слова: «Поступило предложение закрыть список», «Есть ли отводы по данной кандидатуре?», «Кто «за»?», «Кто «против»?», «Кто воздержался?»; люди опускали и поднимали руки, тихий шелест катился по рядам, и снова все затихало. Монотонность и равнодушие, которыми жила конференция, действовали на Константина удручающе, он несколько раз порывался встать и попросить слова, но останавливал себя. Имеет ли он право говорить о Коровине, когда молчат те, кто знает его не один год? Да и что он может сказать? Что тот учинил расправу над коммунистами на последнем бюро? Достаточно ли будет этого, чтобы убедить всех в своей правоте? И почему, как сговорившись, отмалчиваются делегаты конференции? Может быть, они думают, что канди-
датура Коробина обговорена, уже одобрена областным комитетом и нет смысла ее оспаривать? Или люди просто привыкли к человеку, который руководил районом, пока болел Бахолдин, поддались обычной инерции и годами воспитанному чувству партийной дисциплины? Вероятно, немалое значение имело то обстоятельство, что Коробин работал под началом Бахолдина, и все, видимо, считали, что он не только перенял от старого секретаря его многолетний опыт, но и будет во всем подражать ему и дальше... Единственным человеком, решившимся отвести кандидатуру Коробина, был Синев. Но стоило ему появиться на трибуне и произнести первые слова, как его сбил насмешливым выкриком Анохин, и старик смешался, начал вспоминать о каких-то незначительных фактах и сошел с трибуны под тягостное молчание зала. Константин в перерыв подошел к нему, и Синев, пожав его руку, сказал с горьковатой укоризной: «Люди, может быть, думают, что я сам хотел занять кресло первого секретаря, и мне, возможно, не надо было выступать... Но вы, Константин Андреевич, сами пожалеете о том, что отказались от этого поста в тот вечер. Конечно, страшновато сразу браться за такое дело, но ведь люди, которые свершили революцию, были моложе вас... Однако они брали на себя ответственность за весь мир!.. Оплошали вы, друг мой, и развязали руки нехорошему человеку—вспомните потом, да будет поздно». Всю тяжкую справедливость этих слов Константин понял гораздо раньше, чем предполагал Синев. Он не имел никакого права молчать на конференции. Промолчав, он теперь должен был расплачиваться за свое малодушие каждый день. Но прошло и недели, как Коробин, не известив Мажарова, созвав колхозное собрание в Черемшанке, приехал туда в сопровождении прокурора, члена райкома, произнес в полупустом зале заступническую речь, отвергнув все выдвинутые против Лузгина обвинения, и люди с непостижимым безразличием проголосовали за старого председателя. Эта весть оглушила Мажарова, он бросился в райком, но Коробин встретил его с таким веселым радушием, что Константин растерялся. Почему не пригласили на собрание? Так ведь его еще не выбрали парторгом! Только вчера кандидатура Мажарова обсуждалась в обкоме, и сейчас он готов везти его в Черемшанку. Константину хотелось отказаться наотрез, наговорить Коровину грубостей и уйти, но, сжав зубы, он согласился. Он не мог так просто признать себя побежденным и на что-то еще надеялся. Партийное собрание в Черемшанке окончательно
расстроило его. Коммунисты без видимого сожаления расстались с Мрыхиным, который, судя по всему, основательно надоел им, и, выслушав краткую биографию Мажарова, безучастно подняли руки за пего. Похоже, им было все равно, кто будет у них парторгом,— они не задали Константину ни одного вопроса, ничем не поинтересовались, и это показалось ему настолько обидным и унизительным, что он готов был тут же уехать из Черемшанки. В конце концов поднялся Егор Дымшаков, сказал несколько добрых слов о Мажарове, но его выслушали тоже без всякого интереса. Константин смотрел на эти замкнутые лица, на сидящего за столом президиума Коробина, непроницаемо-спокойного, уверенного, и все ныло в нем, кричало от чувства беспомощности, безысходности и тоски. Однако ничего не оставалось делать, как встать и сказать, что он благодарит товарищей за доверие и постарается его оправдать...
Мрыхин по-прежнему что-то недовольно бубнил, роясь в бумагах, пока не отыскал то, что ему было нужно.
— Вот. По этой форме будешь отчитываться насчет партейной учебы... Зимой на это дело всегда жмут, строго требуют, чтоб в точности было: сколько занятий, какие темы изучали, сколько народу пришло... Не будешь вовремя представлять, можешь и строгача схватить.
Константин мельком взглянул па разграфленный на клеточки лист бумаги, но в эту минуту в дверь просунулась голова в сером шерстяном платке, и Мрыхин сердито махнул рукой.
— Кто это? — спросил Константин.
— Гневышева Авдотья... Доярка.
— Почему же вы ее не пригласили? Ей же наверняка что-то надо?
— Невелика барыня — подождет!.. Вот сдам тебе дела, тогда пусть заходит... Между прочим, поимей в виду, очень вредная баба, хоть и в партии числится. По правилам, ее давно бы надо попросить...
— За какие провинности?
— Членские взносы платит позже всех, каждую копейку считает, боится партии передать!.. Ну и опять-таки на партейную учебу ее не дозовешься. А придет — ничего не слушает, только глазами моргает. Намедни ее просят показать по карте, где находится Алжир, а она говорит, что там не была и не знает. «А чего же ты, дескать, слушала?» — «А кто вам сказал, что я слушаю? Я, мол, про свое думаю...» — «А о чем думаешь?» — «О ребятах, говорит,