Страница 20 из 92
Коробин подошел ближе к кровати, поправил сползшее одеяло, постоял, прислушиваясь к ровному дыханию мальчика, затем тихонько прикрыл дверь.
С полудня у него не было крошки во рту, но есть почему-то не хотелось — перенервничал. Но он все же достал из буфета бутылку молока, пожевал холодную котлету, налил из термоса чая и долго сидел, разморенный усталостью.
Пока рычаги управления в его руках, к конференции надо готовиться — мало ли какие могут быть неожиданности. И хотя предстоящие дни не обещали ничего, кроме борьбы, новых схваток с теми, кто мешал ему здесь проводить и отстаивать партийные принципы, он думал, что победа все равно будет за ним,— ведь он жил и старался не ради себя, а ради того главного, что было конечной целью всех...
робатов стоял в дверях, обматывая шею полосатым шарфом и не скрывая своего огорчения и досады.
— Очень жаль!.. А я-то думал, Алексей, что порадую тебя нашим начинанием!..
Бахолдин ответил не сразу, откинулся на подушки, и худощавое лицо его окунулось в зеленоватый сумрак абажура.
— Мне казалось, что со всей этой показухой теперь покончено, а она, видимо, переживет и меня и тебя...
— При чем тут показуха? — Пробатов рывком стянул с шеи шарф и начал комкать его в руках.— Мы должны все взвесить и возьмем на себя то, что нам по силам.
— А зачем выскакивать перед всеми и хвастаться? Всякая похвальба делает нас заносчивыми и слепыми.— Маленькие бледные кулачки Бахолдина легли на плюшевое травянистого цвета одеяло.— Когда мы поднимаем очередной шум о наших успехах, мне всегда почему-то стыдно... И становится до того тошно, что потом, когда нужно на самом деле чем-то гордиться, радоваться истинным успехам, мы за этой ложной шумихой уже не замечаем их, хотя они-то и есть наши подлинные достижения, наши победы. И народ сознает их как свои собственные, потому что каждый вложил в это часть самого себя... А теперь... Ну скажи, зачем эти обязательства, зачем, если они не дым в глаза? Сделай что-нибудь настоящее, и все увидят, и не надо кричать!
— Но ведь нельзя все пустить на самотек! — розовея в скулах, сказал Пробатов.— Мы политики и не можем сидеть сложа руки, не направляя усилия людей.
Бахолдин захотел привстать в постели, и Константин, стоявший у стола, бросился помочь ему, но старик нетерпеливым жестом остановил его и выпрямился сам, упираясь жилистыми руками в подушки.
— Настоящий политик тот, кто знает, к чему стремятся люди, а не тот, кто придумывает за них их желания.— Глаза Алексея Макаровича сухо, горячечно блестели.— Нам кажется, что мы в силах все решить за людей, и наперед знаем, чего они хотят... Вспомни, какую надежду возлагал Ильич на людей, которые ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести...
— Погоди! — Пробатов шагнул от порога.— Ты что, отрицаешь роль идей? Мы же государственные люди, Алексей! Мы должны ставить перед массами новые задачи, открывать, так сказать, возвышенные цели — ведь нужно во что бы то ни стало поднимать хозяйство!.. А ждать, когда само все сделается, извини меня, это не позиция коммуниста, и тут у тебя, если хочешь знать, несомненно идеалистический заскок...
— Ну, кто из нас впадает в идеалистическую ересь, еще вопрос,— замотал головой Бахолдин.— Не ты ли, раз ТЫ придаешь такое значение написанным на бумаге обязательствам? Впрочем, что бы я ни говорил, ты все равно станешь делать по-своему! — упавшим голосом досказал
старик.— Смотри только, Иван, не оголи колхозы, не доведи людей до нищеты!
— Какой ты... Я же тебя целый вечер убеждаю, что возьмем только то, что будет нам по плечу!.. Да и, признаться, хочется испытать свои силы, не скрою.
— Боюсь, что некоторые воспримут эту затею как очередную кампанию, на которой можно будет погреть руки, нажить политический капитал, сделать карьеру, как это уже бывало в прошлом, а похмелье будет горьким и тяжелым.
— Вполне вероятно, что такие люди найдутся, ну и что ж? — живо возразил Пробатов.— На этом основании ты предлагаешь отбросить самую идею вывести область из хронической отсталости?..
Было такое впечатление, что недовольство старого товарища и желание отговорить его от всей этой затеи не только не расхолаживают Пробатова, а скорее, наоборот, еще сильнее заставляют верить в то, что он задумал.
— На чем мы можем тогда воспитать новых людей, новое отношение к таким начинаниям, как не на огромном, кровном для всех деле? Ведь новый стиль не родится вдруг, не привьется, как вакцина,— он должен родиться в движении, пройти через испытание делом и укрепиться, скажи, не так ли? Да, согласен, что будут частные срывы, возможно, у кого-то возобладают шкурные интересы, но ведь это не причина, чтобы заранее паниковать и отказываться от того, что поможет нам совершить такой прыжок вперед. Наконец, вспомни, как мы работали раньше, когда у нас не было ни машин, ни подготовленных кадров, никакой техники... И мы не опускали руки! Мы строили МТС на голом месте, закатывали первые тракторы в каменные купеческие амбары, в полуразвалившиеся церквушки, черт знает еще куда, лишь бы под крышу, в тепло, перебиться первое время, и... побеждали!
Забыв, что он собрался уходить, Пробатов мерял шагами комнату, говорил по-молодому порывисто, волнуясь и увлекаясь, и Константин, еще недавно связанный глухой неприязнью к нему, сейчас невольно поддавался обаянию Ивана Фомича, заражался его задором и верой. Оседлав венский стул, Мажаров сидел у кафельной печи, прижимаясь спиной к горячим плиткам, и не спускал глаз с Пробатова. Вот он остановился возле круглого столика, заваленного книгами, и стал рыться в них, выбирая из груды и откладывая в сторону: «Анти-Дюринг», «Государство и
революция», стенографический отчет Четырнадцатого съезда партии, первый том Сочинений Карла Маркса.
— Ты же еще не поправился, Алексей! Не рановато ли взялся за чтение такой серьезной литературы? — обеспокоенно спросил он.— Это ведь не романы, тут силы нужны...
— Боюсь, Иван, что неоправданно поздно! — Бахолдин снова привалился к подушкам, глаза его в затененных надбровьях сверкали живо, как вода на дне глубокого колодца.— Мы, районные работники, зачастую были марксистами только понаслышке. Кой-чего нахватались в молодости, усвоили вершки, а до самой сути не добирались: некогда было. Одна хозяйственная кампания за другой, суета будней, и так до полного износа. Я вот всю жизнь пытался учить других, а сам остался круглым невеждой...
Он протянул руку к термосу на столе, но Константин опередил его и налил в стакан темного чая. Старик пил маленькими глотками, передыхая и часто облизывая сохнувшие губы.
— Вот перечитываю Ленина, и каждое его слово звучит для меня заново, будто я сроду не открывал его...— Голос Бахолдина был задумчиво-строг.— Конечно, я так же, как и ты, без конца цитировал Ленина, но читал его, всерьез не задумываясь над тем, что делал сам, не сверял с тем, что творилось вокруг меня в жизни!.. А Владимир Ильич учил: не будь бездумным исполнителем чужой воли, докапывайся до истины сам, помни, ради кого ты живешь и работаешь...
— Ну, это ты зря.— Пробатов покачал головой.— Не наговаривай на себя. Дай бог каждому прожить такую жизнь и сделать то, что сделал ты!.. Конечно, за эти годы было всякое, но мы ведь верили, что так оно и должно быть.
— Погоди, не перебивай,— нетерпеливым жестом остановил его Бахолдин.— Я о другом... Недавно вот перечитал его статьи о кооперации и понял, что Ленин всю жизнь спорил с тобой и со мной. Или возьми хотя бы «Лучше меньше, да лучше» —ведь тут почти каждое слово звучит укором... Вот послушай! — Алексей Макарович взял со столика вишневый томик с торчащими бумажными закладками.— Вот это... «Надо вовремя взяться за ум. Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперед, ко всякому хвастовству и т. д. Надо задуматься над проверкой тех шагов вперед,
которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом ежесекундно доказываем их непрочность, несолидность и непонятость». Не в бровь, а в глаз тебе, Иван!