Страница 23 из 47
Шорохов любил слушать мичмана, но сегодня он лежал, подперев голову руками, на нагретой солнцем скале в стороне ото всех. Вот так же несколько дней назад тени скрывали скалы, блестели звезды в темной воде… Все было так же, но тогда рядом с ним сидел Бондарук. И перед Шороховым ясно встал весь облик друга, как будто бы он снова находился здесь, рядом. Вот его худощавое, тронутое веснушками и едва заметными оспинками лицо, русые, почти совсем белые волосы с непокорной прядью, всегда падающей на лоб… Даже звонкий голос его услышал Шорохов так ясно, что обернулся. Но он был один. Никогда больше не присядет с ним Василий Николаевич, не поделится своими мечтами, своими замыслами. Никогда… И Шорохов невольно взглянул туда, где нависала над входом в бухту скала. Там теперь три обелиска… Могилы трех моряков, совершивших подвиг при выполнении боевого задания. И пусть их гибель разделена большим промежутком времени — подвиг остается подвигом.
Почему все-таки взорвалась мина? Ведь старший техник-лейтенант был не новичок, он на несколько лет старше Шорохова, и все эти годы занимался обезвреживанием снарядов, артиллерийских и пехотных мин. Значит, там был такой «сюрприз», что даже он не смог разгадать.
А если его вообще нельзя разгадать?
«Не может быть! — Шорохов, оттолкнувшись руками от скалы, вскочил на ноги. — Не может быть!.. „Сюрприз“ нужно разгадать!»
Он решительно застегнул пуговицы кителя, но тут же в душу закралось сомнение:
«Ты разгадаешь?.. — казалось спрашивал какой-то внутренний голос. — Ведь Бондарук насколько опытнее тебя и то не смог…»
«Ну и что ж, что не смог! — спорил сам с собой Шорохов. — Значит, что-то не предусмотрел».
«Ведь сказали же, что командование смогло бы разрешить разоружение мины только капитану третьего ранга Рыбакову, только ему», — снова подсказал внутренний голос.
«Но ведь и Рыбаков когда-то брался за первую мину! — опять подумал про себя Шорохов. — И тогда он знал о ней в сотни раз меньше, чем знаю о минах я. Причем, Бондарук не предполагал, на каком приборе его ожидает „сюрприз“, а я это теперь знаю… Ведь именно о „сюрпризе“ он хотел предупредить, крикнув свое последнее „Здесь!..“ Я докажу, что мину необходимо разоружить, и я ее разоружу… Разоружу!..» — уверенно подумал Шорохов.
И сразу пропали все сомнения, исчез страх, таившийся где-то в глубине души. Виктор глубоко вздохнул, как человек, сбросивший тяжелую ношу, улыбнулся и пошел к костру.
Сегодня все были в сборе. Даже Коваль и Кузьмин, вечерами частенько уходившие на стройку, «до дивчат», как говорил Иван Матвеевич, сидели у костра. Моряки, увидев лейтенанта, замолчали, капитан второго ранга Крестич немного подвинулся, освободил Виктору место. Шорохов лег на теплый брезент, положил голову на ладони рук и стал глядеть на огонь. Шипела расплавленная смола, вымоченные в воде, пропитанные солями доски горели ярким оранжевым пламенем, пронизанным голубыми, зелеными, ярко-красными струями.
— Нашли все-таки золото? — спросил матрос Кузьмин.
— Як же его могли розшукать, коли его, мабуть, и не было. Добрые люди кажуть, что золото было выгружено в Константинополе…
— О чем это он? — спросил Шорохов капитана второго ранга.
— О «Черном принце», — ответил тот.
Шорохов вспомнил историю английского корабля «Принца», позже почему-то названного «Черным Принцем». В период Крымской войны этот корабль вышел из Англии с ценным грузом и огромной суммой денег золотом. 14 ноября 1854 года этот корабль погиб во время сильного шторма около Балаклавы.
— Да и то подумать, — продолжал Довбыш, — шукали этот корабль с золотом водолазы почти всех стран света, кроме английских. А уж англичане своего не упустили бы…
— Вы участвовали в поисках «Черного Принца»? — спросил Шорохов.
— Ни, я в Эпрон пришел позже, мы тогда стали корабли в Севастопольской бухте поднимать. В поисках «Русалки» я участвовал…
— Какой русалки? — спросил Коваль.
— Темный ты человек, как я посмотрю, — с обычной издевочкой в голосе заговорил Кузьмин, положив своему другу руку на плечо. — Нет, все-таки прав был великий комбинатор Остап Бендер, вносивший предложение морально убивать людей, не читающих газет, а заодно и тех, кто не читает художественную литературу…
Коваль посмотрел на друга и отвернулся.
— Хиба об том броненосце шо-нибудь написано? — поинтересовался мичман.
— А как же! В повести «Черное море» Ка Ге (он так и сказал — «ка», «ге») Паустовского.
— Це писатель такой? Как же, читал, читал!.. Только я ще до цього места не дошел. Та хиба ж все успеешь прочитать? Работы ж по горло!..
Обуховский взглянул на Шорохова, и оба понимающе улыбнулись. Старший лейтенант всего несколько дней назад по-дружески рассказал Виктору, что мичман никогда ничего не читает, кроме флотской газеты и наставлений по водолазному делу. Но стесняется признаться в этом, и когда речь заходит о книгах, он всегда говорит:
«Добрая книга, та я ее только начав читать», или же: «Я ще до цього места не дошел», и неизменно добавляет: «Та хиба ж их все прочитаешь? Работы ж по горло!..»
— Расскажите о «Русалке», — попросил Крестич.
— Та я, мабуть, не сумею так рассказать, как писатель, — начал мичман и подробно рассказал о трагической гибели в Финском заливе броненосца «Русалка», о поисках его советскими водолазами спустя почти сорок лет после гибели.
— Цьому кораблю памятник в Таллине е, — сказал Довбыш. — Зараз я фотографию принесу, — и ушел в палатку.
Обуховский подбросил в костер несколько досок, сноп искр взвился вверх, почти к самым звездам; огонь немного ослабел, а затем разгорелся с новой силой.
Мичман принес фотографию. На высоком, в форме утеса, пьедестале высилась фигура ангела с венком славы в руке. У подножья пьедестала — группа моряков. Приглядевшись, можно найти и мичмана. Был он и тогда такой же — плотно сбитый, плечистый, только усы не опускались вниз, как сейчас, а торчали в стороны, да талия была значительно тоньше.
Подождав, пока все рассмотрят фотографию, мичман вынул из кармана старинные массивные часы фирмы Павел Буре, которым, кстати, он доверял больше, чем сигналам точного времени по московскому радио, и голосом, в котором вдруг послышались боцманские хрипловатые нотки, предложил:
— Спать пора, товарищи, спать! Завтра работа…
…Комбинезон после стирки так сел, что в нем было неудобно работать, и Шорохов снял его, оставшись в одних трусах.
— Наденьте тельняшку! — посоветовал Крестич.
— Не надо, — отмахнулся Шорохов.
Он поправил ремешки ларингофона, берет и, перепрыгивая через камни, пошел к мине. Теперь он остался один на один с сигарой трехметровой длины и более чем полуметровой толщины, начиненной почти тонной сильнейшего взрывчатого вещества; и только красная ниточка провода связывала его с оставшимися за скалой товарищами.
Как все было просто, когда он разряжал собранную Бондаруком и уже обезвреженную капитаном третьего ранга мину. Тогда стукнул нечаянно по корпусу ключом и вслед за этим услышал спокойный голос Рыбакова:
— От такого удара может сработать акустический взрыватель…
И все. А сейчас перед ним сложный механизм, устройство которого он знает весьма и весьма приблизительно. Что нового применил в этой мине конструктор, что скрывалось за возгласом Бондарука «Здесь!..»?
«Чтобы победить, выиграть схватку с конструктором — одного желания мало. Нужно верить в победу, добиваться ее знаниями, выдержкой, умением, настойчивостью», — вспомнились слова Рыбакова.
— Да, не легко придется. Маловато у него еще умения, опыта. Остается выдержка, настойчивость и, самое главное, — вера в победу.
Когда Шорохов шел к мине по гладкой, нагретой солнцем гальке, мелькнула мысль:
«Может быть, на скале появится еще один обелиск…»
Усилием воли он прогнал эту мысль, заставил себя думать о другом, а сейчас он об этом и не вспоминал. Да и вообще он ничего не помнил, не видел, не замечал, во всем мире остались только он да мина.