Страница 14 из 74
Я поскорее посыпал лицо хорошей порцией соды, смешанной с кислотой, чтобы убрать поврежденную плоть, загустить кровь и обнажить костную ткань и любую оставшуюся кожу. Пока сода делала свое дело, я обернулся к Тженри, который таращился на тело с завороженностью молодости.
— Что бы мы делали без этого порошка? Соду добывают на берегах древних озер, а вади[5] Натрун и Эльбак — самые лучшие источники. Она очищает нашу кожу, отбеливает зубы и освежает дыхание, без нее невозможно было бы изготовлять стекло. Разве не удивительно — с виду ничего не представляющая собой субстанция, а обладает столькими свойствами.
Тженри все еще не определился, как относиться ко всем этим, по-видимому, новым сведениям. Обсуждение достоинств соды его, кажется, не заинтересовало.
— Какая гадость! Вы правда думаете, что это не она?
— Это предстоит выяснить. Так и в самом деле кажется, но существуют разные возможности.
— И как вы узнаете?
— Посмотрев, что там есть.
Мы начали с ног. Сандалии из позолоченной кожи. Подошвы ног без трещин, кожа мягкая и чистая. Праздная женщина. Лодыжки не распухшие. Ногти накрашены красным, но сбиты и поцарапаны. Сбоку на ступне что-то присохло.
— Посмотри.
Тженри наклонился к самой ступне.
— Что ты видишь?
— На ногтях аккуратный педикюр.
— Но?
— Но они ободраны. Краска здесь облупилась. И здесь, на подушечке мизинца, я вижу царапины и следы крови и пыли.
— Лучше. И какой мы из этого делаем вывод?
— Борьба.
— Да, борьба. Эту женщину волокли против ее воли. Но этого можно было ожидать. Видишь между пальцами? Что мы находим?
Я поскреб между большим и соседним с ним пальцем, и на ладонь мне упали не только песчинки, но и крошечный комочек более темной пыли: засохший речной ил. Я перешел к рукам. На них тоже видны были следы схватки: разбитые костяшки пальцев, поломанные ногти и расцарапанная кожа. Я посмотрел под ногтями. Снова ил. Возможно, убийцы везли ее через реку или вдоль реки — в таком случае ил мог попасть туда, когда они вытаскивали ее, еще живую, из лодки. Но было и кое-что еще. С помощью пинцета я вытащил из сведенных смертной судорогой пальцев длинный рыжевато-каштановый волос. Странно. У этой женщины волосы черные. Чей же это волос? Женский или мужской? Длина ничего мне не сказала. Я поднес его к лампе. Он оказался некрашеным и с головы человека, а не из парика. Понюхав его, я, как мне показалось, уловил скорее очень слабый аромат тонких духов, чем жидкости с пчелиным воском для укладки волос.
Я перешел к торсу и уже собирался осматривать одежду, когда дверь распахнулась и, к моему смятению, вошел сам Эхнатон. Мы с Хети и Тженри пали ниц на пол у стола. Я слышал, как он подошел к телу. Это была катастрофа. Я до сих пор не нашел улик, этих крохотных кусочков надежды, которые требовались мне, чтобы доказать — мое чутье не ошибается. Я отчаянно нуждался в осмотре тела и подтверждении своих находок, прежде чем доложить Эхнатону. Теперь получалось, словно я работаю за его спиной, чтобы скрыть и убийство, и тело царицы, и свою собственную некомпетентность, и провал. Я мысленно выругался, жалея, что вообще сюда приехал, что вообще покинул Фивы. Но вот он я, здесь, в ловушке собственного честолюбия и любопытства.
Я на секунду поднял глаза. Фараон стоял у стола, медленно ведя руками по телу, глаза его были широко раскрыты — он весь ушел в себя, испуская глубокие, неровные вздохи, как от боли, словно пытался ощутить все еще витающий здесь дух и воскресить ее из мертвых. Эхнатон казался завороженным надругательством над ее лицом, как будто никогда не думал, что красота не распространяется глубже кожи, словно не мог поверить, что его царица смертна. В этот момент мне показалось, что он любил ее.
Я подумал: какая ирония, что мы встретим нашу судьбу в мастерской бальзамировщика! Всего-то и надо — тихо лечь в гроб, закрыть крышку и ждать смерти.
Наконец он, похоже, обрел дар речи.
— Кто это сделал?
Мне пришлось сказать:
— Владыка, я не знаю.
Он сочувственно кивнул, словно я был школьником, не сумевшим ответить на простой вопрос. Со спокойствием — более угрожающим, чем любой крик, — он продолжал:
— Ты надеялся утаить это от меня, пока не придумаешь историю, чтобы оправдать свой провал при ответе на этот простой вопрос?
— Нет, Владыка.
— Не смей мне перечить.
— Я пытаюсь ответить на вопрос, Владыка. Вопрос этот не простой. И простите меня за мои слова в такой момент, но есть еще один вопрос.
Его взгляд был полон жгучего презрения.
— Какой еще тут может быть вопрос? Она мертва!
— Вопрос в том, действительно ли это царица.
Последовала страшная тишина. Голос Эхнатона, когда он заговорил, был полон сдерживаемого сарказма.
— Это ее одежда. Ее волосы. Ее украшение. Тело еще хранит ее запах.
Настал миг, чтобы ухватиться за соломинку возможности.
— Но внешность, Владыка, бывает обманчива.
Он повернулся ко мне, на его лице вдруг обозначилась страстная надежда.
— Это первая интересная вещь, которую ты сказал. Говори.
— Мы все бесконечно разнообразны, если говорить о фигуре, цвете глаз и волос, осанке, но мы иногда ошибаемся, когда думаем, что знаем кого-то. Как часто мы видим мелькнувшую на другой стороне улицы фигуру и окликаем школьного друга, которого много лет не видели, но это оказывается не он, а человек, в котором проявились его черты. Или глаза девушки, которую ты когда-то любил, сверкнувшие на лице встречной незнакомки.
— О чем ты говоришь?
— Я говорю, что это женщина, которая выглядит как царица. У нее такой же рост и такие же волосы, такой же оттенок кожи, такая же одежда. Но без лица, этого зеркала, по которому мы узнаем друг друга, опознать ее может только тот, кто знал ее близко… интимно.
— Понятно.
Я опустил глаза, боясь нарушить хрупкое равновесие.
— С вашего позволения, Владыка, есть способ подтвердить, принадлежит ли это тело царице. Но это требует личного знания. Интимного знания.
Он обдумал то, что стояло за моими словами.
— Если ты ошибаешься, я сделаю с тобой то же, что сделали с ней. Я прикажу раздеть тебя донага, отрезать тебе язык, чтобы ты не мог молить о смерти, прикажу содрать с тебя кожу, полоска за полоской, разбить в кашу твое лицо, а затем прикажу бросить тебя в пустыне, где буду наблюдать твою медленную агонию, пока мухи и солнце не умертвят тебя.
Что я мог ответить? Я посмотрел ему в глаза, затем в знак согласия наклонил голову.
— Отвернитесь к стене.
Мы повиновались. Он снимал с нее одежду, обнажая тело. Я услышал, как легчайшим каскадом посыпались на пол песчинки. Затем тишина. Затем звук разбившегося о стену кувшина. Хети подпрыгнул. По комнате быстро распространился аромат пальмового вина. Следующее мгновение решит мою судьбу.
— Это чудовищный обман. — Надежда заставила мое сердце подскочить. — Твоя работа еще не завершена. Она практически и не начиналась. А времени мало. Бери все, что тебе понадобится. Найди ее. — На лице фараона отразилось не просто облегчение, а ликование. — Это тело — хлам. Избавьтесь от него.
И с этими словами он быстро вышел из комнаты.
Мы с Хети и Тженри переглянулись и поднялись. Тженри положил ладонь на влажный лоб.
— Слишком много волнений. — Он усмехнулся, смущенный своим страхом.
— Как вы догадались? — спросил Хети, пристально глядя на тело.
Я пожал плечами, ничего не сказав о том, какую малость имел, ставя на кон наши жизни. Лежавшее перед нами тело было прекрасно, даже совершенно. Какая же деталь оправдала нас и подтвердила мое странное подозрение? Затем я увидел маленькую белую звездочку шрама на животе, где, вероятно, удалили родинку. Этого хватило, чтобы подарить нам еще один день. Но потом у меня в голове завертелись вопросы. Зачем кому-то убивать женщину, которая выглядит в точности как царица? Зачем так изощренно уводить в сторону? И где сама Нефертити?
5
Высохшие озера или русла рек.