Стихотворения и поэмы

Конец июня — начало сентября 1819

* * * Сидят, вращая томными очами, Вздыхают, зябко поводя плечами, Крошат в задумчивости свой бисквит, Забыв про чай, забыв про аппетит. Глянь, размечтались! — вот народ блаженный! Пусть уголь догорел — им невдомек Позвать служанку, дернув за звонок. В молочнике барахтается муха, Она жужжит так жалостно для слуха! Средь стольких сострадательных людей Ужель погибнуть ей? Нет! Мистер Вертер со слезой во взоре К ней тянет ложку помощи — и вскоре, Из гибельной пучины спасена, В родной эфир стремит полет она. Ромео, встань! Ты видишь, как в шандале, Потрескивая, свечи замигали? Зловещий знак! «О боже! Мне к семи — В дом семь, на Пиккадилли! Черт возьми!» — «Ах, не отчаивайтесь так ужасно, Мой друг! Сюртук сидит на вас прекрасно! Весьма прелюбопытно было б знать, Где ваш портной живет». — «Да-да, бежать! Скорей! О ужас! Я сойду с ума!.. Согласен с вами, сэр, — весьма, весьма!»

17—27 сентября 1819

ИЗ ПОЭМЫ «ПАДЕНИЕ ГИПЕРИОНА.ВИДЕНИЕ» …Не знаю, сколько пролежал я так. Когда же я очнулся и воспрянул, Прекрасные деревья и поляна Исчезли. Озираясь, я стоял Средь каменных стволов в каком-то древнем Святилище, чей свод был вознесен Так высоко, что облака могли Плыть по нему, как по ночному небу. Здесь обнажался страшный пласт времен; Все, что я видел раньше на земле: Седых соборов купола, и башни В проломах, и обрушенные стены (Погибших царств обломки), и еще Изрезанные ветром и волнами Утесы, — это все теперь казалось Негодной рухлядью в сравненье с той Величественной, вечною твердыней. Я различал на мраморном полу Сосуды странные, и одеянья, Как будто сотканные из асбеста Окрашенного, — или в этом храме Бессильно было тленье: так сияло Чистейшей белизною полотно, Такой дышали свежестью узоры На ризах многоцветных. Вперемешку Лежали тут жаровня и щипцы Для благовоний, чаши золотые, Кадильницы, одежды, пояса И драгоценностей священных груды. С благоговейным страхом отведя Глаза, я попытался вновь объять Пространство храма; с потолка резного Спустившись, взгляд мой перешел к столбам Суровой, исполинской колоннады, Тянувшейся на север и на юг, В неведомую тьму, — и к черным створам Закрытых наглухо ворот восточных, Рассвет загородивших навсегда. Затем, на запад обратясь, вдали Увидел я громадного, как туча, Кумира, и у ног его — уснувший Алтарь, и мраморные с двух сторон Подъемы, и бессчетные ступени. Поспешности стараясь не явить Неподобающей, я к алтарю Направился и, ближе подойдя, Служителя заметил у святыни И отблески высокие огня. Как в полдень северный знобящий ветер Сменяется затишьем, и цветы, Под теплыми дождинками оттаяв, Таким благоуханием, такой Целебной силой наполняют воздух, Что даже тот, кто гробу обречен, Утешится, — так жертвенное пламя Весенний источало аромат, Веля забыть все, кроме наслажденья; И из-за белых благовонных струй, Густых клубов и занавесей дыма Раздался голос: «Если ты не сможешь Ступени эти одолеть, — умри Там, где стоишь, на мраморе холодном. Пройдет немного лет, и плоть твоя, Дочь праха, в прах рассыплется; истлеют И выветрятся кости; ни следа Не сохранится здесь, на этих плитах. Знай, истекает твой последний час; Во всей Вселенной нет руки, могущей Перевернуть песочные часы Твоей погибшей жизни, если эта Смолистая кора на алтаре Дотлеет прежде, чем сумеешь ты Подняться на бессмертные ступени». Я слушал, я смотрел; два чувства сразу Жестоко были ошеломлены Угрозой этой яростной; казалась Недостижимой цель; еще горел Огонь на алтаре, когда внезапно Меня сотряс — от головы до пят — Озноб, и словно жесткий лед сковал Те струи, что пульсируют у горла. Я закричал, и собственный мой крик Ожег мне уши болью; я напряг Все силы, чтобы вырваться из хватки Оцепенения, чтобы достичь Ступени нижней. Медленным, тяжелым, Смертельно трудным был мой шаг; душил Меня под сердце подступивший холод; И, пальцы сжав, я их не ощутил. Должно быть, за мгновенье перед смертью Коснулся я замерзшею ногой Ступени, — и почувствовал, коснувшись. Как жизнь по ней вливается. Легко Я вверх взошел, как ангелы когда-то По лестнице взлетали приставной С земли на небо. «Праведная сила! — Воскликнул я, приблизившись к огню, — Кто я такой, чтоб так спастись от смерти? Кто я такой, что снова медлит смерть Прервать мою кощунственную речь?» Тень отвечала из-под покрывала: «Узнал ты ныне, что такое смерть И воскрешенье; слабость победив, Ты отодвинул миг неотвратимый». — «Пророчица благая! — я сказал. — Рассей, прошу тебя, туман сомненья В моей душе!» И тень произнесла: «Знай: посягнуть на эту высоту Дано лишь тем, кому страданье мира Своим страданьем стало навсегда. А те, которые на свете ищут Спокойной гавани, чтоб дни свои Заспать в бездумье, — если невзначай Сюда и забредают к алтарю, — Бесследно истлевают у подножья». — «Но разве мало на земле других? — Спросил я, ободрясь. — Людей, готовых На смерть за ближнего, принявших в сердце Всю титаническую муку мира И бескорыстно посвятивших жизнь Униженным собратьям? я бы многих Увидел здесь, — но я стою один». — «Те, о которых ты сказал, живут Не призраками, — возразил мне голос, — Не слабые мечтатели они; Им нет чудес вне милого лица, Нет музыки без радостного смеха. Прийти сюда они не помышляют; А ты слабей — и потому пришел. Какая польза миру от тебя И всех тебе подобных? Ты — лунатик, Живущий в лихорадочном бреду; Взгляни на землю: где твоя отрада? Есть у любого существа свой дом, И даже у того, кто одинок, И радости бывают, и печали — Возвышенным ли занят он трудом Иль низменной заботой, но отдельно Печаль, отдельно радость. Лишь мечтатель Сам отравляет собственные дни, Свои грехи с лихвою искупая. Вот почему, чтоб жребии сравнять, Тебе подобных допускают часто В сады, где ты недавно побывал, И в эти храмы; оттого живой Ты и стоишь пред этим изваяньем». — «Так я за бесполезность предпочтен И речью благосклонною врачуем В болезни не постыдной! О, до слез Великодушной тронут я наградой! — Воскликнул я, и продолжал: — Молю, Тень величавая, ответь: ужели Мир до того оглох, что бесполезны Ему мелодии? или поэт — Не друг, не врачеватель душ людских И не мудрец? Что я — ни то, ни это — Осознаю, как ворон сознает, Что он — не сокол. Кто же я тогда? Ты говорила о подобных мне — О ком?» И тень под белым покрывалом С такою силою отозвалась, Что всколыхнулись складки полотна Над золотой кадильницей, свисавшей С ее руки. «О племени сновидцев! Сновидец и поэт — два существа Различных, это — антиподы в мире. Один лишь растравляет боль, другой — Льет примирительный бальзам на раны». И я вскричал с пророческой тоскою: «О где ты, дальновержец Аполлон? Вели скорей невидимой чуме, Вползающей сквозь щели, покарать Поддельных лириков, бахвалов праздных, Самовлюбленных, жалких стихоплетов; Пусть тоже смерть вдохну, — зато увижу, Как все они растянутся в гробах!.. О тень высокая, прошу, поведай: Где я? Чей это царственный алтарь? Кому здесь воскуряют благовонья? Какого мощного кумира лик Крутым уступом мраморных колен Скрыт от меня? И кто такая ты, Чей мягкий голос до меня снисходит?» И тень, окутанная покрывалом, Вдруг так заговорила горячо, Что всколыхнулись складки полотна Над золотой кадильницей, свисавшей С ее руки, и голос выдавал Давно, давно копившиеся слезы: «Заброшенный, печальный этот храм — Все, что оставила война титанов С мятежными богами. Этот древний Колосс, чей лик суровый искажен Морщинами с тех пор, как он низвергнут, Сатурна изваянье; я — Монета, Последняя богиня этих мест, Где ныне лишь печаль и запустенье»…