Страница 33 из 49
Сатурн умолк, а вещий бог морей — Хотя не ученик Афинских рощ, Но сумрака подводного философ, — Встал, разметав невлажные власы, И молвил дивно-звучным языком, Мерношумящим голосом прибоя: «О вы, кто дышит только жаждой мести. Кто корчится, лелея боль свою, Замкните слух: мой голос не раздует Кузнечными мехами вашу ярость. Но вы, кто хочет правду услыхать, Внимайте мне: я докажу, что ныне Смириться поневоле вы должны, И в правде обретете утешенье. Вы сломлены законом мировым, А не громами и не силой Зевса. Ты в суть вещей проник, Сатурн великий, До атома; и все же ты — монарх, И, ослепленный гордым превосходством, Ты упустил из виду этот путь, Которым я прошел к извечной правде. Во-первых, как царили до тебя, Так будут царствовать и за тобой: Ты — не начало, не конец вселенной. Праматерь Ночь и Хаос породили Свет — первый плод самокипящих сил, Тех медленных брожений, что подспудно Происходили в мире. Плод созрел, Явился Свет, и Свет зачал от Ночи, Своей родительницы, весь огромный Круг мировых вещей. В тот самый час Возникли Небо и Земля; от них Произошел наш исполинский род, Который сразу получил в наследство Прекрасные и новые края. Стерпите ж правду, если даже в ней Есть боль. О неразумные! — принять И стойко выдержать нагую правду — Вот верх могущества. Я говорю: Как Небо и Земля светлей и краше, Чем Ночь и Хаос, что царили встарь, Как мы Земли и Неба превосходней И соразмерностью прекрасных форм, И волей, и поступками, и дружбой, И жизнью, что в нас выражены чище, — Так нас теснит иное совершенство, Оно сильней своею красотой И нас должно затмить, как мы когда-то Затмили славой Ночь. Его триумф — Сродни победе нашей над начальным Господством Хаоса. Ответьте мне, Враждует ли питательная почва С зеленым лесом, выросшим на ней, Оспаривает ли его главенство? А дерево завидует ли птице, Умеющей порхать и щебетать И всюду находить себе отраду? Мы — этот светлый лес, и наши ветви Взлелеяли не мелкокрылых птах — Орлов могучих, златооперенных, Которые нас выше красотой И потому должны царить по праву. Таков закон Природы: красота Дарует власть. По этому закону И победители познают скорбь, Когда придет другое поколенье. Видали ль вы, как юный бог морей, Преемник мой, по голубой пучине Средь брызг и пены в колеснице мчит, Крылатыми конями запряженной? Я видел это, — и в его глазах Такая красота мне просверкала, Что я сказал печальное «прощай» Своей державе, я простился с властью И к вам пришел сюда, чтоб разделить Груз ваших бед — и утешенье дать: Да будет истина вам утешеньем». Смущенные ли мудрой правотою, Иль из презрения к его словам, Но все хранили тишину, когда Смолк рокот Океана. Лишь Климена, Пренебрегаемая до сих пор, Заговорила вдруг — не возражая, А только кротко изливая грусть, Тишайшая среди неукротимых: «Отец, я здесь неискушенней всех, Я знаю только, что исчезла радость И скорбь-змея свила себе гнездо В сердцах у нас, боюсь, уже навеки. Я бы не стала предрекать беду, Когда б сама могла ее смирить, Но здесь нужна могущественней сила. Позвольте же поведать мне о том, Что так заставило меня рыдать И отняло последние надежды. Стояла я на берегу морском; Бриз, веявший от леса, доносил Благоуханье листьев и цветов, Такой исполненное чудной неги, Такой отрады, что в тоске моей Мне захотелось эту тишь нарушить, Смутить самодовлеющий покой Печальной песнею о наших бедах. Я села, раковину подняла С песка — и тихо в губы ей подула, Чтобы извлечь мелодию; но вдруг, Покуда я пыталась разбудить Глухое эхо в сводах перламутра, — С косы напротив, с острова морского Донесся столь чарующий напев, Что сразу захватил мое вниманье. Я раковину бросила, и волны Наполнили ее, как уши мне Наполнила отрада золотая; Погибельные, колдовские звуки Каскадом ниспадали друг за другом — Стремительно, как цепь жемчужин с нити, А вслед иные ноты воспаряли, Подобно горлицам с ветвей оливы, И реяли над головой моей, Изнемогавшей от отрады дивной И скорбной муки. Победила скорбь, И я безумные заткнула уши, Но сквозь дрожащую преграду пальцев Прорвался нежный и певучий голос, С восторгом восклицавший: «Аполлон! О юный Аполлон золотокудрый!» В смятенье я бежала, а за мной Летело и звенело это имя!.. Отец мой! братья! если бы вы знали, Как было больно мне! Когда б ты слышал, Сатурн, как я рыдала, — ты б не стал Меня корить за дерзость этой речи». Как боязливый ручеек, петляя По гальке побережья, медлит впасть В безбрежность волн, так этот робкий голос Струился вдаль, — но устья он достиг, Когда был, словно морем, поглощен Взбешенным, гневным басом Энкелада. Он говорил, на локоть опершись, Но не вставая, словно от избытка Презрения, — и тяжкие слова Гремели, как удары волн о рифы. «Кого должны мы слушать — слишком мудрых Иль слишком глупых, братья-великаны? Обрушьте на меня хоть все грома Бунтовщиков с Олимпа, взгромоздите Всю землю с небесами мне на плечи — Страшнее я не испытал бы мук, Чем ныне, слыша этот детский лепет. Шумите же, кричите и бушуйте, Вопите громче, сонные титаны! Неужто вы проглотите обиды И униженья от юнцов снесете? Неужто ты забыл, Владыка вод, Как ты ошпарен был в своей стихии? Что — наконец в тебе проснулся гнев? О, радость! значит, ты не безнадежен! О, радость! наконец-то сотни глаз Сверкнули жаждой мести!» — Он поднялся Во весь огромный рост и продолжал: «Теперь вы — пламя, так пылайте жарче, Пройдитесь очистительным огнем По небесам, калеными стрелами Спалите дом тщедушного врага, За облака занесшегося Зевса! Пусть он пожнет содеянное зло! Я презираю мудрость Океана; И все же не одна потеря царств Меня гнетет: дни мира улетели, Те безмятежные, благие дни, Когда все существа в эфире светлом Внимали нам с раскрытыми глазами И наши лбы не ведали морщин, А губы — горьких стонов, и Победа — Крылатое, неверное созданье — Была еще не рождена на свет. Но вспомните: Гиперион могучий, Наш самый светлый брат, еще царит… Он здесь! Взгляните — вот его сиянье!» Все взоры были скрещены в тот миг На Энкеладе, и пока звучали Его слова под сводами ущелья, Внезапный отблеск озарил черты Сурового гиганта, что сумел Вдохнуть в богов свой гнев. И тот же отблеск Коснулся остальных, но ярче всех — Сатурна, чьи белеющие пряди Светились, словно вспененные волны Под сумрачным бушпритом корабля, Когда вплывает он в ночную бухту. И вдруг из бледно-серебристой мглы Слепящий, яркий блеск, подобно утру. Возник и залил все уступы скал, Весь этот горестный приют забвенья, И кручи, и расщелины земли, Глухие пропасти и водопады Ревущие — и весь пещерный мир, Одетый прежде в мантию теней, Явил в его чудовищном обличье. То был Гиперион. В венце лучей Стоял он, с высоты гранитной глядя На бездну скорби, что при свете дня Самой себе казалась ненавистной. Сверкали золотом его власы В курчавых нумидийских завитках, И вся фигура в ореоле блеска Являла царственный и страшный вид, Как на закате Мемнона колосс Для пришлеца с туманного Востока. И, словно арфа Мемнона, стенанья Он испускал, ладонью сжав ладонь, И так стоял недвижно. Эта скорбь Владыки солнца тягостным уныньем Отозвалась в поверженных богах, И многие свои прикрыли лица, Чтоб не смотреть. Лишь пылкий Энкелад Свой взор горящий устремил на братьев, И, повинуясь этому сигналу, Поднялся Иапет, и мощный Крий, И Форкий, великан морской, — и стали С ним рядом, вчетвером, плечом к плечу. «Сатурн!» — раздался их призыв, и сверху Гиперион ответил громким криком: «Сатурн!» Но старый вождь сидел угрюмо С Кибелой рядом, и в лице богини Не отразилось радости, когда Из сотен глоток грянул клич: «Сатурн!»