Страница 22 из 49
IV О, как истерзан я тревогой мрачной! Быть может, зубы у нее — не жемчуг, А голос не похож на соловьиный; Ресницы же (сомненье сердце гложет) Едва ль длиннее усиков осиных; Нет ни единой ямочки на щечках — Одни веснушки… Боже, если нянька До времени дитя ходить учила — Дианы ноги сделались кривыми, И покосилась царственная шея. V Нежданный гость, сойдя с коня, Ни слова не сказал: Он только руку госпоже Тайком поцеловал. Нежданный гость, вступая в дом, Ни слова не сказал: Он прямо в губы госпожу Тайком поцеловал. В цветник, что господин взрастил, За госпожой вослед Нежданный гость вошел тайком, Тайком ушел чуть свет. Служанке он, вскочив в седло, Кольцо украдкой дал — И, наклонившись, горячо Ее поцеловал. VI Уснула! Спи, о спи, мой перл бесценный! И дай склониться пред тобой с молитвой, И дай призвать небес благословенье Неслышное на твой покой счастливый, Дай прошептать о верности безмерной, О преданном, внезапном обожанье — Сокровище мое, любовь моя!
Февраль 1818
* * * Четыре разных времени в году. Четыре их и у тебя, душа. Весной мы пьем беспечно, на ходу Прекрасное из полного ковша. Смакуя летом этот вешний мед, Душа летает, крылья распустив. А осенью от бурь и непогод Она в укромный прячется залив. Теперь она довольствуется тем, Что сквозь туман глядит на ход вещей. Пусть жизнь идет неслышная совсем, Как у порога льющийся ручей. Потом — зима. Безлика и мертва. Что делать! Жизнь людская такова.Между 7 и 13 марта 1818
СТРОКИ ИЗ ПИСЬМА Здесь незаметно бегут вечера. Налево гора, Направо гора, Река и речной песок. Можно сесть И со сливками съесть Теплого хлеба кусок. Один ручей И другой ручей Вращают колеса храбро. В ручье лосось, Чем пришлось, Откармливает жабры. Здесь дикий бор И великий простор Для охоты, пастьбы и порубки; И у всех дорог Золотистый дрок Цепляется за юбки. Бор высок, В бору голосок Нежно зовет кого-то; А в поздний час Веселье и пляс На ровном лужке у болота. Куда ни взгляни, Кусты да плетни, Дроздам неплохая квартира. Осиный дом — В обрыве крутом, Чтоб не было слишком сыро. Ах и ах! Маргаритки во рвах! Примул раскрылись кубки! Тронешь бутон, И навстречу он Протягивает губки. Я даром отдам Всех лондонских дам И критиков сморчков, Чтобы на лугу Валяться в стогу И вспугивать пестрых сверчков.Не позднее 21 марта 1818
ДЕВЧОНКА ИЗ ДЕВОНА Девчонка из Девона, чем у тебя Набита ручная плетенка? Видать, со сметаны так щеки румяны, Не дашь ли сметаны, девчонка? Люблю я твой мед и цветы на лугах И очень люблю твое масло, Но больше, признаться, люблю целоваться, О только не дуйся напрасно! Мне сладки и долы твои, и холмы, И овцы кудрявые в долах, Но сладкого слаще средь вереска в чаще Валяться на травах медовых. Так что же? Повесим на иву платок, А рядом поставим корзинку И ляжем в теплыни на зыбкой перине Среди незабудок в обнимку.Не позднее 21 марта 1818
ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ Мой милый Рейнолдс! Вечером, в постели, Когда я засыпал, ко мне слетели Воспоминанья: дикий, странный рой Порой смешных, пугающих порой Видений, — все, что несоединимо: Взгляд ведьмы над устами херувима; Вольтер в броне и шлеме, со щитом; Царь Александр в колпаке ночном; У зеркала Сократ в подтяжках длинных; И Хэзлитт у мисс Эджворт на крестинах; И Юний Брут, под мухою чуть-чуть, Уверенно держащий в Сохо путь. Кто избежал подобных встреч? Возможно, Какой-нибудь счастливец бестревожный, Кому в окно не всовывался бес И в спальню хвост русалочий не лез; Кому мерещатся повсюду арфы Эоловы, венки, букеты, шарфы И прочие отрадные тона. Но жизнь грубей — и требует она Все новых жертв; взлетает нож, как птица, В руке жреца, и белая телица Мычит, изнемогая от тоски; И, заглушая все, визжат рожки, Творятся возлиянья торопливо; Из-за зеленых гор на гладь залива Выходит белый парус; мореход Бросает якорь в лоно светлых вод, И гимн плывет над морем и над сушей… Теперь о чудном Острове послушай! Там Замок Очарованный стоит, До половины стен листвою скрыт, Еще дрожащей от меча Урганды… О, если б Феба точные команды Тот Замок описать мне помогли И друга средь недуга развлекли! Он может показаться чем угодно — Жилищем Мерлина, скалой бесплодной Иль призраком; взгляни на островки Озерные — и эти ручейки Проворные, что кажутся живыми, К любви и ненависти не глухими,— И гору, что похожа на курган, Где спящий похоронен великан. Часть Замка, вместе с Троном чародейским, Построена была Волхвом халдейским; Другая часть — спустя две тыщи лет — Бароном, исполняющим обет; Одна из башен — кающейся тяжко Лапландской Ведьмой, ставшею монашкой; И много здесь неназванных частей, Построенных под стоны всех чертей. И кажется, что двери замка сами Умеют растворяться пред гостями; Что створки ставен и замки дверей Знакомы с пальчиками нежных фей; А окна светятся голубовато, Как будто край небес после заката Иль взор завороженных женских глаз, Когда звучит о старине рассказ. Глянь! из туманной дали вырастая, Плывет сюда галера золотая! Три ряда весел, поднимаясь в ряд, Ее бесшумно к берегу стремят; Вот в тень скалы она вошла — и скрылась; Труба пропела, — эхо прокатилось Над Озером; испуганный пастух, Забыв овец, помчался во весь дух В деревню; но рассказ его о «чарах» Не поразил ни молодых, ни старых. О, если бы всегда брала мечта У солнца заходящего цвета, Заката краски, яркие как пламя! — Чтоб день души не омрачать тенями Ночей бесплодных. В этот мир борьбой Мы призваны; но, впрочем, вымпел мой Не плещется на адмиральском штоке, И не даю я мудрости уроки. Высокий смысл, любовь к добру и злу Да не вменят вовек ни в похвалу, Ни в порицанье мне; не в нашей власти Суть мира изменить хотя б отчасти. Но мысль об этом мучит все равно. Ужель воображенью суждено, Стремясь из тесных рамок, очутиться В чистилище слепом, где век томиться — И правды не добиться? Есть изъян Во всяком счастье: мысль! Она в туман Полуденное солнце облекает И пенье соловья нам отравляет. Мой милый Рейнолдс! Я бы рассказал О повести, что я вчера читал На Устричной скале, — да не читалось! Был тихий вечер, море колыхалось Успокоительною пеленой, Обведено серебряной каймой По берегу; на спинах волн зеленых Всплывали стебли водорослей сонных; Мне было и отрадно, и легко; Но я вгляделся слишком глубоко В пучину океана мирового, Где каждый жаждет проглотить другого, Где правят сила, голод и испуг; И предо мною обнажился вдруг Закон уничтоженья беспощадный, — И стало далеко не так отрадно. И тем же самым мысли заняты Сегодня, — хоть весенние цветы Я собирал и листья земляники,— Но все Закон мне представлялся дикий: Над жертвой Волк, с добычею Сова, Малиновка, с остервененьем льва Когтящая червя… Прочь, мрак угрюмый! Чужие мысли, черт бы их побрал! Я бы охотно колоколом стал Миссионерской церкви на Камчатке, Чтоб эту мерзость подавить в зачатке! Так будь же здрав, — и Том да будет здрав! — Я в пляс пущусь, тоску пинком прогнав. Но сотня строк — порядочная доза Для скверных виршей, так что «дальше — проза»…