Страница 70 из 97
— Я хотел бы знать подробности, мадемуазель. Кто эти молодые люди?
— Юрий Ферро — учился со мною в коллеже...
— Ферро?
— Да, но по рождению он — русский. Он потерял родителей, когда ему не было и пяти лет, во время вашей гражданской войны. Его усыновила чета Ферро, приемный отец долго жил в России. Он-то и вывез мальчика оттуда.
— Богатый человек?
— Насколько я могу судить, недостатка в средствах Юрий не испытывает. Сейчас учится в высшей нормальной школе. Ферро имеют большой доходный дом на улице Меркурий, в районе Марсова поля. Они занимают в нем квартиру. Мадам Ферро страдает какою-то затяжной болезнью и на зиму уезжает в Канн. Там она и сейчас. Что вам сказать о Юрии? Мечтательный, пожалуй, даже меланхоличный парень. Увлекается Байроном и Шатобрианом. Сам пишет стихи. По правде сказать, он мне нравился. — Лора вскинула на собеседника взгляд, желая узнать, какое впечатление произвело на него это признание. Михаил и бровью не повел. — Видите ли, мсье Жорж, в нем, так же как и в других русских, меня привлекали черты, которых, к сожалению, почти не нахожу у моих соотечественников: неудовлетворенность собою, жизнью...
— Но, мадемуазель, — с улыбкой возразил Донцов, — таким недовольством полны рабочие предместья. Разве февральские события вам ничего не сказали?
Лора недовольно покачала головою.
— Вы меня не поняли. Я имею в виду моих товарищей по коллежу. Кроме того, Юрий и его друзья одиноки. И от этого ими владеют какие-то титанические устремления. В коллеже Юрий грезил полетами к иным мирам. Антон Северцев мечтал создать в Африке свободное государство, которое разрушило бы колониальную систему.
— Кто такой Северцев?
— Ах да, это приятель Юрия. Кончил русскую школу, долго не имел работы. Родители давно умерли, живет у дяди, который попрекает его каждым куском. Обозлен на современное общество. А нас, французов, просто презирает.
— За что же?
— Утверждает, что мы — нация рабов.
— Сильно сказано, — заметил Михаил.
— О да. И, самое главное, сказано это было 14 июля, когда мы наблюдали карнавал. — Она задумчиво улыбнулась, наверное заново переживая недавний спор. — «Все свои бесчисленные революции, — сказал он, — вы совершали только для того, чтобы поменять узурпаторов. Истинные революционеры мы, русские...»
— Вы передаете его слова?
— Буквально, мсье. — «Революция 17-го года — вот настоящая революция, — сказал он. — Ваших банкиров до сих пор от нее кидает в дрожь. Но они могут спать спокойно — такая революция не для французского темперамента...» В тот день мы с ним поссорились.
— Вы обиделись за французский темперамент?
— Я француженка, мсье.
— Однако, по-видимому, Северцев и сообщил вам о Брандте?
— Вы угадали. Но это произошло осенью, в октябре. Тогда я уже работала телефонисткой на внутреннем коммутаторе Ратуши.
— Как и сейчас?
— Да. Отец хотел, чтобы я изучала филологию в университете. Но для этого нужны деньги. Он ожидал, что в следующем году получит повышение по службе и тогда я смогу продолжить образование, а пока устроил меня телефонисткой. Надо вам сказать, что я знаю многих друзей Юрия — и русских и французов. Некоторые бывали у меня дома. Но из всех один только Северцев завоевал симпатии моего отца. Пожалуй, отцу импонировали его интерес к политике, резкие суждения о наших буржуа. Нередко отец под благовидным предлогом оставлял его обедать. Мы много спорили, не скрывая своих взглядов. Между нами существовало доверие: пожалуй, отец и я — единственные люди, с которыми Северцев позволял себе быть откровенным. И вот однажды, в середине октября, Антон позвонил мне и в шутливых выражениях предложил посидеть где-нибудь в укромном уголке и продолжить дискуссию. Я не поняла, о какой дискуссии идет речь. Оказывается, он имел в виду «сравнительную роль французов и русских в мировой истории». Мы пришли сюда, он был очень возбужден — таким я его раньше не видела. Мы сели за этот столик.
— За этот?
Михаил оглядел столешницу, словно надеялся обнаружить какие-то следы Северцева.
— Да. Не правда ли — забавно? Он сказал, что через Юрия познакомился с находящимся в Париже главою немецкой фирмы, тот принял его на работу и берет с собою в Германию. «А уж оттуда я непременно попаду на родину, в Россию», — добавил он. Мне это показалось странным, я начала расспрашивать. Не буду передавать вам весь разговор, но в конце концов Антон признался, что Брандт набирает среди русской молодежи людей для нелегальной работы в России, куда их перебросят после прохождения специальной подготовки. Признаюсь, услышав это, я испытала злорадное чувство. Я тотчас припомнила Антону и «нацию рабов», и изъяны «французского темперамента», и многое другое и под конец даже сказала, что никогда ни один француз не согласился бы шпионить в пользу врагов своей родины. И, как вы думаете, что он мне ответил?
— Что вы славная девушка, — вырвалось у Михаила, и он почувствовал смущение: в его словах слишком явственно прозвучала личная оценка. Лора потупила взгляд, а румянец на ее щеках сделался ярче.
— Нет. Антон ответил, что вовсе не собирается шпионить для бошей, а только желает вернуться на родину.
Возникла пауза.
— Иными словами, — нарушил ее Михаил, боясь еще поверить в то, что услышал, — Северцев собирается явиться с повинной к советским властям?
— Наверное, его можно было понять и так.
— Адрес Брандта он вам назвал?
— Да. Потом отец проверил — все сошлось.
— На этом вы расстались?
— Да. То есть нет, он проводил меня на улицу Суффло.
Я предложила ему зайти к нам и все рассказать отцу, — возможно, он посоветует что-нибудь дельное. Антон ответил, что не желает ставить моего старика в затруднительное положение — ведь тот на государственной службе. «Другое дело вы, Лора, — сказал он, — если вы, его дочь, передадите ему чужие слова, он имеет право проявить к ним лишь частный интерес».
— Он так и сказал? Вы ничего не прибавляете от себя, мадемуазель?
— Ни словечка, мсье Жорж. Или вы думаете, я не понимаю, как это важно?
— Что вы, мадемуазель, я восхищен вами. А не выпить ли нам еще по чашечке кофе?
— Я готова пить, пока не иссякнут ваши вопросы.
— Вот и прекрасно, — развеселился Михаил. — Надеюсь, вам не придется особенно перегрузить себя.
Он заказал кофе с рогаликами и попросил Лору продолжать.
— Все, что произошло потом, очень грустно, — сказала девушка. — Разговор с Антоном я, конечно, передала отцу. Он казался взволнованным и попросил меня держать язык за зубами. Потом почти сутки он пропадал на работе, а когда пришел домой, написал известное вам письмо. Остальное вы знаете. Почему он знал адрес Журавлева, вам, конечно, объяснять не надо. А через два дня отец погиб. — Девушка помолчала минуту, потом заговорила быстро, словно стесняясь своих слов. — Я была потрясена. Кроме того, я думала, что смерть его связана с письмом, что это месть. И кляла себя. А когда Антон позвонил мне, я не захотела с ним говорить. Но убийцу поймали, судили, и я была на суде — он оказался обыкновенным бандитом. Потом пришлось сменить квартиру. Теперь я живу в Менильмонтане, за кладбищем Пер Лашез. Очень далеко ездить на работу. В Париже у меня никого нет, кроме доброй тетушки Аделаиды. Она настаивает, чтобы по воскресеньям я непременно бывала у нее. Старушка мне покровительствует и добросовестно пичкает советами насчет того, как надо себя вести, чтобы не сбиться с истинного пути. Точно ей известен истинный путь.
Лора насмешливо улыбнулась, но Михаил видел, что за насмешкой скрывалась горечь, которую девушка не желала показать.
Подали кофе и свежие рогалики. Михаил отпил глоток, закурил сигарету.
— С Северцевым вы больше не встречались?
— Нет. Он не знает моего нового адреса.
— А с Ферро?
— Недели две назад я столкнулась с ним на площади Ратуши. Он упрекал меня за то, что я совсем пропала, забыла однокашника, приглашал в ночной кабачок на бульваре Клиши. И тут я, кажется, совершила глупость...