Страница 88 из 91
Зато сейчас может. Может поступиться своими нуждами, и отпустить мальчишку. Пусть уезжает, пусть спасется и живет.
— Ты прав, — ответил он Геленну. — Твой сын мне слишком дорог, чтобы рисковать его жизнью. Один златокудрый демон все равно не способен изменить ход войны.
— Тогда прикажи ему. Славнейший, ты — избранник и его главнокомандующий. Именно об этом я и хотел тебя просить: прикажи ему ехать, меня он не послушает.
И Айсинар согласился.
Тайнин влетел в дверь, как ошпаренный. Видно, придремал за столом, не иначе. И посетителя проспал.
— Что тебе? — спросил Айсинар, не отрываясь от очередного расчета.
…Если Геленн Вейз отправится немедленно, то успеет ли со своими шиварийцами?.. Тонкое стило опять переломилось. Да, похоже, может и проскочить. Айсинар бросил на стол обломки, взял новый стилус и сделал пометки в таблице. Про Тайнина он уже и забыть успел, когда тот, наконец, заговорил:
— Там, славный Гайяри Вейз. Вас спрашивает.
Айсинар поднял голову и посмотрел на секретаря. Да, вымотался, бедняга, и голос дрожит сильнее, чем обычно.
— Так пусти его. А сам отправляйся спать, сегодня ты мне больше не нужен.
Хотя какое уже «сегодня»? Давно за полночь перевалило…
Гайяри влетел как ветер, встрепанный и яростный. И с порога — в лоб:
— Славнейший, это правда?! Не может быть!..
— Чего не может быть? Гайи, остановись и доложи, как положено.
В первый миг он и сам не понял, чем бы так возмущаться? Устал видно не меньше Тайнина, а то как бы забыл про обещание Геленну?
Гайяри послушался, встал и заговорил уже спокойнее:
— Прошу прощения, славнейший. Докладываю: отец с утра отбывает в Шиварию, велел и мне тоже собираться. Он сказал, это ты распорядился… но я не верю, славнейший! Ты не мог. И никуда не поеду!
Да… до доклада по форме мальчишке далеко: волосы взлохмачены, румянец во все щеки, грудь под тонкой туникой от волнения ходит ходуном. А глаза так молнии и мечут! Смотреть на него такого не насмотреться… а ведь может статься, что в последний раз.
Айсинар нарочито медленно поднялся из-за стола, несколько раз свел за спиной руки, разминая затекшие мышцы — пусть постоит молча, слегка остынет. Потом подошел к Гайяри, тронул за плечо и, глядя в глаза, подтвердил:
— Все так, Гайи, я распорядился: ты поедешь с отцом.
Гайяри собрался возмутиться, даже воздуха набрал, но Айсинар не позволил, продолжил сам:
— Не спорь, мальчик, так надо. Славнейший Геленн увозит из города семью, это его право. Ты же и сам наверняка хотел бы знать, что мать и сестра в безопасности, правда? Вот и должен их проводить. Ты же понимаешь, у отца другая миссия, он с вами не поедет, а дать больше охраны я не могу. Вот только тебя отпустить… но ты лучше любой охраны, так?
На середине этой речи юный Вейз опустил голову — не зная его, можно было подумать, что застыдился — но когда Айсинар закончил, снова посмотрел в глаза и ответил:
— Хорошо. Раз ты приказываешь, я поеду. Но, Айсинар, я вернусь…
Айсинар… второй раз за все время Гайяри назвал его по имени.
Первый — разве это забудешь? — был в тот день, когда гонец принес вести о начале войны. Армия Булатного пошла в наступление по всему фронту. Приграничные отряды вступили в бой и успешно держат оборону — так сказал молоденький каратель, чуть не загнавший коня у ворот Орбина. Правда, пока он добирался, «успешную оборону» умгары смяли и успели значительно продвинуться вглубь страны.
Гайяри тогда вот так же в глаза смотрел и повторял: «Айсинар, я буду с тобой, что бы ни случилось. Мы победим, иначе и быть не может. Мы всегда побеждаем». Айсинару было страшно, а Гайяри — нет. Ничем этого демона бездны не напугаешь… Тогда казалось, это от наивности, оттого, что все его представления о войне из книжек да уроков в семинарии.
Теперь Айсинар понял, что и сам он недалеко ушел: те же книжки, те же уроки — вот и все, что он когда-либо знал о том, как воевать и побеждать. До войны Гайяри сражался всерьез хотя бы на арене, у Айсинара и того опыта не было. Что ж… теперь он появился, но не принес с собой ни силы, ни уверенности, ни победы.
— …я только провожу мать и вернусь. И останусь с тобой до самого конца. Вместе мы победим.
— Да, Гайи, так и будет, — тихо ответил Айсинар. И обнял, крепко прижал к себе мальчишку, сгребая пальцами его золотистые кудри.
Небо за окном уже просветлело, и первые лучи утреннего солнца озарили горизонт.
***
Лучи утреннего солнца озарили горизонт, и лагерь начал просыпаться, наполняясь звуками: сначала перекличка часовых, конское ржание, звон котлов и плеск воды у кухарей, потом возня и ленивые перебранки в палатках дружинников.
Кнезич Ярмил тоже не стал разлеживаться. Да и как тут разлежишься? Дощатая походная койка мягкостью перины не побалует. И то, что жесткая — не беда, к жесткому он привык, так для спины полезнее. Хуже, что узкая — не развернуться. Будто специально его, калеку, пытать: пришлось лежать всю ночь в одной позе согнувшись… на хороший глубокий сон и надеяться не стоило. То по нескольку дней в тряской повозке, то ночевки на голой земле под конскими копытами, а теперь еще это ложе страдания… Но если кто-то надеялся, что он не выдержит, заскулит и отползет, как побитый пес — он надеялся зря. Перетерпит, научится и привыкнет. А если в конце концов умрет — то и пусть. Все равно это лучше, чем быть заколотым за ненадобностью или заживо похороненным где-нибудь в дальнем остроге.