Страница 52 из 70
Однажды кто-то взял меня за руку. Я открыл глаза. Рядом с койкой, чуть согнувшись, стоял хирург Иванов. Он считал мой пульс, глядя на часы.
- В операционную! - скомандовал хирург двум пожилым санитарам.
И вот опять операционный стол, маска для наркоза, блаженный сои без боли и кошмара. Проснулся я, когда операция была закончена. Сестра осторожно накладывала повязку. Хирург, коренастый мужчина с лысой головой на короткой упругой шее, моя руки над эмалированным голубым тазом, громко высвистывал арию Ленского: "Придешь ли, дева красоты, пролить слезу над ранней урной..."
"Неужели это он мне панихиду насвистывает?" - невольно подумал я, глядя на стоявший на столике стакан, в котором в прозрачной жидкости лежала тупоносая пуля. На электроплитке в никелированной ванночке кипятился хирургический инструмент. В тазу, рядом со столом, лежали окровавленные бинты и два человеческих пальца.
Сестра, увидев, что я проснулся от наркоза, взяла кусок марли, заботливо вытерла мне лицо и грудь и дала выпить немного воды:
- Пляши, солдатик! Все обошлось благополучно: пулю достали. Вот она, в стакане. Теперь скоро поправишься.
Хирург вытер руки, бросил полотенце себе на плечо и, подойдя ко мне, грубовато сжал пальцами кончик моего носа:
- Счастливчик! Вам везет. Пуля прогулялась у вас в животе, словно девица по березовой роще...
- А я уж думал, доктор, что вы насвистывали арию Ленского для меня.
- Нет. Вы будете жить сто лет и больше.
Разговор наш оборвался. В операционную два санитара вкатили коляску. На ней лежал человек в окровавленной одежде. Он глухо стонал и выкрикивал лишь два слова:
- Картечью! Заряжай!! Картечью!!!
Меня отвезли в палату.
Шли дни. Боль в животе утихла, но температура все еще держалась высокая, и мне не разрешалось вставать.
Во время утреннего врачебного обхода один из раненых попросил врача выписать его в часть. Врач ничего не ответил ему, но, как только обход кончился, к раненому подошла палатная сестра:
- Вот неугомонные эти фронтовики! Не успеют по-настоящему очухаться от удара, как опять готовы в драку лезть.
- А ты, сестрица, не брани нас, мы спешим закончить скорее войну, задумчиво сказал пожилой боец с повязкой на голове, мой сосед. - Соскучились мы по родному краю, по запаху свежей борозды, по хорошей песне. Ох! Если бы ты, сестренка, знала, как здорово в поле поют наши новгородские девчата. А ты говоришь - лежи, слушай радио и обрастай жиром. Нет, сестрица, солдатское сердце тогда успокоится, когда поставят винтовки в пирамиду.
Мой сосед лежал на спине, заложив левую руку за голову. Правый рукав его рубашки был пуст. Он задумчивым взглядом смотрел куда-то вдаль.
Через двадцать дней меня выписали из госпиталя.
Прежде чем уйти на передовую, я зашел навестить сына. Володя подрос и не по годам возмужал. Он знал, кто обстреливает город и куда нужно укрываться во время обстрела, что есть где-то "Дорога жизни", по которой привозят детям и взрослым хлеб и сахар. Спрашивал:
- А скоро, папочка, уйдут домой немцы и мы с мамой будем дома жить?
- Немцы, сынок, сами домой не уйдут, им надо дорогу показать.
Я заметил с удивлением, что сын прижимал к ладони левой руки три пальца.
- Володя, что ты прижимаешь пальчики? Рука болит?
- Нет, не болит. Это я считаю, когда ко мне бабушка Катя придет. Я хочу, чтобы мама пришла, а она не приходит.
- А разве к тебе мама Зина не приходила?
- Приходила, но редко, а я хочу, чтобы она все время со мной была.
Володя показывал мне свои игрушки, познакомил с доброй няней Людмилой Яковлевной. Мы вдвоем погуляли, вместе пообедали. Остальные осиротевшие дети, подойдя ко мне, положив ручонку на плечо или прислонив головку к моей руке, с жадностью вслушивались в каждое слово, глядя мне в глаза. Затем, понурив головку, отходили, брали игрушки и издали наблюдали за нами. Володя лег спать, не выпуская моей руки. Я поцеловал спящего сына и пошел навестить тетю Катю, но ее не было дома. Оставив для нее записку и деньги, я ушел на передовую.
...Встреча с фронтовыми друзьями была горячей. Найденов все совал мне в руки до отказа наполненный душистой махоркой кисет:
- Кури, хороший табак. Ух, какой забористый!
Зина нетерпеливо расспрашивала о Володе.
Вечером я вместе с Найденовым вышел в траншею.
Нужно было подстеречь немца, носившего ужин кому-то из своих офицеров в крайний блиндаж у разрушенного кирпичного дома на окраине города Пушкина.
Июньский день угасал... Наступала тишина. Багровые сумерки разливались все шире. Глядя с Пулковских высот на Ленинград, мы увидели нечто необыкновенное: город то погружался в пучину тумана со всеми куполами и трубами, то вновь всплывал на поверхность и, как огромный корабль, куда-то плыл...
Найденов взял меня за локоть:
- Слышишь? Где-то в этих кустарниках соловей распевает... Маленькая птаха, а выстрелов не боится. В свой родимый дом прилетела...
Соловьиная трель и в мирные дни ласкает слух, а здесь, в передовой траншее, она безжалостно пощипывала за сердце.
Фронтовая ночь с непрерывной перестрелкой и перебранкой с немцами незаметно прошла. Взошло солнце. Вдруг где-то недалеко прозвучал орудийный выстрел. Ветер подхватил пушечный гром и унес его вдаль, будто не смея нарушить начало чудесного летнего дня.
Не успели мы определить, кто стрелял, как пришел артиллерист Корчнов.
- Семен, это ты стрельнул? - спросил Найденов.
- Я, а что?
- Эх ты! Неугомонная твоя башка. Ребята только прилегли отдохнуть, а ты тут как тут со своей хлопушкой.
- Это, брат, не хлопушка, - обиделся сержант, - а что ни на есть настоящее сорокапятимиллиметровое орудие!
- Шуметь можно, а толк какой?
- Как! - вспылил артиллерист. - Да что ты понимаешь в нашем деле? Издалека не сделать того и стодвадцатимиллиметровым орудием, что я из этой малютки прямой наводкой натворю. Надо кумекать. - Корчнов схватил за руку Найденова: - Иди, идол ты этакий, покажу тебе.
Пройдя несколько траншейных поворотов, артиллерист остановился и показал рукой на глубокую воронку в бруствере немецкой траншеи, там, где у гитлеровцев была огневая точка.
- Видишь? Это я ее ночью приметил, а сегодня спозаранку в расход списал. А ты говоришь, что попусту шум подымаю, солдатам спать мешаю. Вишь какое дело получилось, одни обломки валяются, - не без гордости заявил Корчнов.
Из опыта войны я и Найденов знали, что выстрел Корчнова был для нас бесполезен. Та огневая точка противника, которая уже обнаружена, не опасна: она постоянно находится у нас на прицеле. Разрушать ее нецелесообразно, потому что враг вместо нее построит где-то новую, найти которую куда труднее, чем разрушить найденную. Но я промолчал, зная, что не всякая инициатива приносит пользу во фронтовой обстановке, но гасить ее нельзя.
- Славный выстрел, ничего не скажешь, - сквозь зубы похвалил Найденов артиллеристов. - А иной раз стреляют, стреляют - и все мимо, такое зло берет, что готов прибить такого стрелка. А этот выстрел, что называется, снайперский!
- Это верно, всяко и у нас случается, - согласился корректировщик, почесывая затылок.
Через наши головы одна за другой просвистели вражеские мины.
- Злится, думают нащупать нашу пушку, да где там, она у нас в надежном местечке укрыта.
Для осторожности мы зашли в пулеметный дот.
- Сеня, где это ты пропадал, что к нам не показывался? поинтересовался пулеметчик Максимов.
- Поцарапало малость, пару недель в госпитале провалялся.
- А где это тебя угораздило?
- Да на обороне первого батальона. Я с ребятами один дотик немцев обрабатывал, заметили, черти, обстреляли, ногу поцарапало.
- А я думал, что ты на другой "курорт" махнул, - осторожно вмешался в разговор Найденов.
- Будет тебе, Сережа, "курортом" попрекать. Сказал в шутку, а ты глаза колешь. Скажи лучше, как вы отличаете друг от друга немцев, когда говорите: убил наблюдателя, связного или офицера.