У стен Ленинграда

- Вы удивлены, что я, кадровый командир, требую от вас за такой короткий срок дать фронту первоклассных стрелков?

- Обучить солдата меткому выстрелу за пятнадцать дней не берусь.

- Ничего, постреляют по мишеням, а совершенствовать свое мастерство будут в стрельбе по живым целям на передовой. Не так ли?

С этого дня курсы снайперов стали постоянно действующим звеном в обороне полка.

На курсы снайперов пришел меня проведать Петр Романов. Каждый солдат знает, как На фронте дорога встреча с другом-товарищем. Петя расспрашивал о моем сыне Володе, заходил ли я на завод, как проходит подготовка молодых снайперов, а о главном, зачем пришел ко мне, - узнать, как у меня сейчас со зрением, будто забывал спросить.

- А как поживает дядя Вася? - спросил я Романова. - Очень я по нему соскучился.

- Он вчера заходил ко мне. Я рассказал ему о твоем возвращении из госпиталя. Говорит: "Вот только закончу работу с дзотом для "максима" и схожу к Иосифу". Ты бы только посмотрел, какой он дзотище отгрохал, настоящий дом, и все своими руками.

Спустя два-три дня ко мне действительно пришел Василий Ершов.

- Тьфу ты нелегкая, едва отыскал, - начал разговор Ершов. - Значит, обучаешь ребят меткому выстрелу. Это доброе дело. Только вот как же ты справляешься с одним-то глазом? - Спохватившись, дядя Вася с досадой махнул рукой: - Ты уж, Осипыч, прости меня, заговорил-то я не о том, что думал, ведь и с одним-то глазом можно добрые дела делать. Верно говорю, ребята?

- Верно, батя, - хором ответили сгрудившиеся вокруг нас будущие снайперы.

Мы уселись подле опоры железнодорожного моста. Ершов достал из нагрудного кармана гимнастерки конверт и подал мне:

- Читай, это письмо моей жены. Сообща обсудим, как лучше ей отписать.

- Старший сын пишет? - спросил я товарища.

- Это Ленька-то? Разок уже в госпитале побывал, все обошлось. Теперь опять с фронта пишет.

Я прочел письмо вслух:

- "Здравствуй, родной ты наш, с большим к тебе поклоном твоя семья. Не покидает думка о тебе, как ты там живешь, небось утомился, тягавшись с этими проклятыми фашистами, будь они трижды прокляты от нас, женщин. За ребят ты, Вася, не тревожься, живы будут, только ты возвращайся домой невредимый. Вася, хотела утаить от тебя нашу нужду, да не могу, уж больно устала я, возившись одна с ребятами. Нина, Юля и Серафим ходят в школу, а Володя с Люсей по дому из угла в угол мыкаются, а вечером соберутся все и каждый -то божий день об одном и том же спрашивают: скоро ли ты, родной, вернешься в дом. Вася, как мне поступить дальше со старшими ребятами? Работать одной на всех - страсть как измоталась. С дровами совсем плохо, одних ребят посылать в лес боязно, а у самой на все дела не хватает рук, да и с хлебом тоже не лучше. Напиши, как поступить, так и сделаю".

- Василий Дмитриевич, а как ты сам думаешь?

- Думал много, все сводится к одному, к самому трудному - это дрова. Хотел отца просить, да здоровьем он слабоват, в годах: за восемьдесят перешагнул. Девчонок послать на заготовку - безграмотными останутся, а мальчуганы совсем еще малы, чтобы помочь матери по хозяйству. Вот оно и получается: куда ни наступи - везде гвоздь.

- Василий Дмитриевич, давай напишем секретарю районного комитета партии просьбу, чтобы помогли твоей семье с топливом, - предложил я.

- Что ты, что ты! - замахал на меня руками дядя Вася. - Писать к секретарю райкома! Ведь я беспартийный.

- Это ничего не значит.

Ершов молчал. Я не стал его уговаривать, а сел и написал от его имени просьбу секретарю райкома партии Мурашкинского района, Горьковской области.

Когда письмо было написано, я спросил у дядя Васи, как ведут себя немцы.

- С наступлением весны ожили, будто мухи... "Иван! Жить хочешь? Сдавайся плен, наша штурм Ленинград будем!" - по вечерам кричат с той стороны. А переговоры с нашей стороны ведет Акимыч. Он кричит немцам в ответ: "Эй, фрицы! Не забудьте в санпропускнике побывать, а то вшивых в Ленинград не пускают". А немцы на это: "Карош. Но Ленинград штурм будем!" А мы опять: "Во сне будете, а наяву лапы короткие". А потом начинается перебранка и перестрелка. Вот так и живем, - закончил Ершов свой рассказ.

Однажды, возвращаясь с занятий в расположение хозяйственного взвода, я увидел нечто необычное: старшины рот, повара, каптенармусы, ездовые и бойцы стояли плотной стеной вокруг младшего лейтенанта Еркина.

Они, не слушая друг друга, говорили все сразу, размахивая руками. Человек, впервые увидевший это сборище, сказал бы своему попутчику: "Уйдем отсюда, дружище, здесь без драки не разойдутся".

Подойдя ближе, я увидел на середине двора неизвестно откуда появившийся ящик старого, проросшего картофеля. В те дни это было несметное богатство: в городе не было ни одной картофелины.

- Тут, братцы, надо вопрос этот хорошенько обдумать; как бы не произошел скандал, ведь этот продукт для бойцов, - обратился к собравшимся Еркин.

- Да что тут обдумывать? Глянь, что осталось от этого продукта - кожа да кости. Нет, надо садить, и баста, - сказал немолодой солдат и рубанул кнутом воздух.

Старшины и повара, как люди более сведущие, подходили к ящику, осторожно брали картофель в руки и внимательно осматривали каждый глазок, потом бережно, как драгоценность, клали на место.

От одного вида этого неказистого проросшего картофеля у людей жадно разгорались глаза.

- Да... в землю просится, - сказал, глотая слюни, старшина Капустин и поспешно отошел от ящика.

Бойцы глядели на ящик будто на сковородку, где жарится в масле душистый картофель, вздыхали и тяжело переминались с ноги на ногу. И у меня во рту словно таял кусочек горячего картофеля. Чтобы избавиться от наваждения, я больно прикусил кончик языка и отвернулся.

Толпу растолкал рослый старшина.

- Ребята, - он указал на ящик, - мы его получили как продукт, входящий в норму бойца. Заменить его другим мы не можем, вернее, нечем. Значит, дело получается такое: нам, старшинам, надо согласовать вопрос с бойцами. Я уверен, что, как сознательный элемент, они поймут... - Нестеров повысил густой басистый голос: - Какой тут к черту харч! - Достав из ящика сморщенную картофелину и потрясая ею в воздухе, он закричал: - Не в рот она просится, а в землю! Посадим, ребята, и точка!

- Федя! - послышался чей-то ехидный голос. - Да ты, никак, десять лет воевать собираешься? Огородиком обзавестись задумал.

- Нет, Кравченко, шутковать тут нечего, ну а повоевать нам еще, конечно, придется. Да и от этих картофелин, которые достанутся на долю каждого, суп в котле гуще не будет. А огородик не нам, так людям пригодится.

- Верно! - послышались одобрительные голоса. - Так и решим! Садить, и все!

Еркин поднял руку:

- Ребята, готовьте землю для нашего, с позволения сказать, солдатского огорода, а я в городе еще кое-каких семян раздобуду.

- О це гарно! - раздались голоса бойцов.

Вскоре на телефонном столбе появилась вывеска: "Солдатский огород 1-го батальона 14-го Краснознаменного стрелкового полка".

Я много раз слышал потом разговоры бойцов и командиров у нашего солдатского огорода.

Бойцы, усаживаясь на траву возле возделанных грядок, толковали чаще всего об урожае на родных колхозных полях.

- Вишь какая темная ботва, значит, хороший нынче должен быть урожай на огородину, - говорил сухощавый солдат с прокуренными пальцами, мастеря новую самокрутку. - Вот только как одни бабы управятся?

- Сделают... Уберут... Не впервой, - отвечал другой, приземистый, засовывая в карман кисет.

Солдаты, любовно оглядывая грядки, уходили на передовую, но думы их нетрудно было разгадать: огород напоминал им о мирной жизни. В такие минуты они мысленно были на своей родине, в своей деревне, возле своих семей.

Осенью наш огород дал богатый урожай. Набитые свежим картофелем мешки радовали глаз.

И вот наступил день, когда, усевшись на траву вокруг ведра, над которым поднималось облако пара, отдуваясь и утирая ладонями слезы, бойцы жадно глотали крупный рассыпчатый картофель.