Страница 71 из 111
Дети знали твердо: кроме Ромена, никого в дом не пускать; няня строго запретила отпирать двери. Но бед- fibre сиротки из Алжира, выросшие на вольном воздухе, гак долго томились в душной, убогой комнате за спущенными жалюзи, что, оставшись одни, настежь растворяли окно на улицу; наивным малышам и в голову не приходило, что к ним могут залезть через окно. Да и чего бояться на тихой улице, где только кошки дремлют на солнышке да голуби гуляют по мостовой, разрывая розовыми лапками землю между камнями? К тому же теперь и комнату не стыдно показать: здесь есть кровати, стулья, шкаф, даже полки для книг и папок.
Старую мебель Сильванира расколола на дрова, оставив лишь два-три ящика, из которых будущий моряк мастерил себе парусники и гребные суда. Это был его излюбленный способ готовиться в Морское училище. Еще в детстве мальчик научился у Ромена строить кораблики, и отец видел в этом пристрастии явную склонность к морскому делу. Когда на званых вечерах в доме супрефекта детей приводили в залу, Лори-Дюфрен имел обыкновение с гордостью представлять сынишку гостям: «А вот и наш будущий моряк!» — или спрашивать громким голосом: «Ну как дела, ученик „Борда“?..»
Первое время мальчик был в восторге от славной профессии моряка, видя, с какой почтительной завистью смотрят на него товарищи, и особенно от морской фуражки, подаренной ему по настоянию матери. Потом, когда начались серьезные занятия, он обнаружил, что геометрия и тригонометрия так же мало его увлекают, как и опасные кругосветные путешествия, но ему уже создали репутацию, все называли его моряком, и он не смел протестовать. С той поры жизнь его была отравлена. Под вечной угрозой «Борда», которым все прожужжали ему уши, мальчик стал каким-то пришибленным, отупевшим, жалким; нос его стал еще длиннее, оттого что постоянно склонялся над трудными, непонятными уравнениями, планами, чертежами, геометрическими фигурами в толстых учебниках. Будущего гардемарина ужасало огромное количество знаний, необходимых для поступления в Морское училище, но еще больше пугала мысль, что его все-таки могут туда принять.
Несмотря на это, он по-прежнему любил строить гребные суда, ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем просьба Фанни: «Сделай-ка мне кораблик». Теперь он как раз мастерил великолепную парусную яхту, каких еще не видывали на пруду Люксембургского сада, и работал с воодушевлением, разложив на подоконнике молоток, пилку, рубанок, все свои инструменты, которые сестренка подавала ему поочередно, а перед окном застыли в немом восторге соседские ребятишки в дырявых штанах и спущенных подтяжках.
Вдруг раздается крик: «Эй, эй, берегись!» Мостовая гремит, собаки лают, ребята бросаются врассыпную, голуби улетают, и к дому Лори подкатывает великолепная карета с кучером в коричневой ливрее, запряженная пегими лошадьми. Из кареты выходит высокая, тощая старуха в черном платье и пелерине. Устремив на детей пытливый сердитый взгляд из-под густых, точно усы, нахмуренных бровей, она спрашивает:
— Здесь живет госпожа Эпсен?
Стиснув зубы, сжав кулачки, будущий моряк храбро отвечает, восхищая сестренку своей выдержкой:
— Нет, этажом выше…
И поспешно захлопывает окно. Черная дама очень похожа на злодейку из страшных сказок, которыми пугает их Сильванира. Фанни спрашивает шепотом, еле слышно:
— Должно быть, это одна из них?
— Да, наверное.
Когда стук шагов затихает на лестнице, девочка шепчет:
— Ты видел, как она на нас посмотрела?.. Я думала, она вот-вот вскочит к нам в окно.
— Пусть только попробует!.. — отвечает ученик «Борда» не слишком уверенным тоном. И пока они слышат шаги чужой дамы у себя над головой, а карета перед окном загораживает им вид на улицу, дети сидят тихо, как мышки, едва дыша, не смея разговаривать, не решаясь вбить гвоздь в кораблик. Наконец они слышат голос г-жи Эпсен, провожающей гостью до площадки лестницы. Слышат, как шуршит платье в коридоре, у самых дверей. Вот сейчас она выйдет на крыльцо. Будущий гардемарин, чтобы убедиться в этом, тихонько приподымает край занавески и сразу отскакивает. Черная дама тут как тут; она смотрит в окно алчным взглядом, как будто хочет выкрасть детей и увезти их с собой. Потом дверца экипажа захлопывается, лошади фыркают, трогаются с места, и тень от кареты, которая загораживала улицу, исчезает, как дурной сон.
— Ух, наконец-то! — говорит Фанни, с облегчением вздыхая.
Вечером, когда Лори проводил дочку на урок к соседкам, г-жа Эпсен встретила его, сияя от радости, все еще взбудораженная визитом почетной гостьи.
— Кто же это был у вас? — осведомился Лори. — Мне говорили, будто приезжала карета…
Она гордо протянула ему роскошную визитную карточку на плотном картоне.
— Госпожа Отман?.. Супруга банкира?
— Не она сама, приезжала дама по ее поручению. Лине предлагают перевести сборник молитв и размышлений.
Тут г-жа Эпсен указала на стол, где лежала небольшая книжка с золотым обрезом — «Утренние часы» госпожи со следующим эпиграфом: «Женщина погубила мир, женщина его и спасет». Требовалось два перевода, английский и немецкий, по три су за каждую молитву.
— Странный заказ, не правда ли? — сказала Элина, не отрывая глаз от тетрадки Фанни и продолжая исправлять ее ошибки.
— Ничего особенного, Линетта, уверяю тебя… При такой оплате можно заработать порядочно, — благодушно возразила г-жа Эпсен, мало интересовавшаяся религией. Понизив голос, чтобы не мешать уроку, она начала рассказывать соседу об утренней посетительнице.
— Мадемуазель… как ее?.. Ее имя стоит на визитной карточке… мадемуазель Анна де Бейль, особняк Отмана… Дворянская фамилия, скажите на милость! А ведь похожа скорее на крестьянку, на какую-нибудь ключницу, чем на знатную даму. И до того бесцеремонная, во все суется: спрашивала, с кем мы встречаемся, много ли у нас знакомых, а потом увидела на камине фотографию Лины и заявила, что у нее слишком веселое лицо.
— Слишком веселое? — с возмущением воскликнул Лори; его, напротив, огорчало, что со времени смерти бабушки светлая улыбка Элины потускнела.
— Ох, она мне столько всего наговорила!.. Будто мы ведем суетную, пустую жизнь, будто мало думаем о боге… проповедь, настоящая проповедь, с широкими жестами, с текстами из евангелия… Жалко, нет Генриетты, они бы поучали нас тут на два голоса.
— Мадемуазель Брис уехала? — спросил Лори; ему была симпатична эта сумасбродная девица, вероятно, оттого, что она восхищалась его практичностью.
— Да, княгиня Суворина неделю тому назад взяла ее в компаньонки и увезла с собой. Прекрасное место… и нет детей в семье.
— Вероятно, она довольна?
— Наоборот, в отчаянии. Мы получили от нее письмо из Вены… Она тоскует о своей жалкой конуре в приюте Шерш-Миди. Бедняжка Генриетта!
Снова вспомнив об утренней гостье, которая упрекнула их в равнодушии к богу, добрая женщина продолжала:
— Во-первых, говорить так про Лину просто несправедливо. Каждое воскресенье она играет на органе в храме на улице Шоша и не пропускает ни одного собрания. Ну, а я, посудите сами: разве было у меня время ходить в церковь?.. Пусть бы попробовала эта святоша де Бейль остаться одна в чужом городе с ребенком и старушкой матерью на руках! Мне приходилось бегать по урокам с раннего утра до поздней ночи во всякую погоду, по всему Парижу. Вечером я с ног валилась от усталости, у меня не было сил ни думать, ни молиться. Разве заботы о семье не благочестие своего рода, разве это не угодно богу, что я своими трудами устроила матушке счастливую старость, что я дала Лине хорошее образование, которое теперь помогает ей найти заработок? Милая моя девочка! Ей не грозят в юности те тяжелые испытания, какие достались на мою долю.
При воспоминании о былых невзгодах г-жа Эпсен оживилась и начала рассказывать об уроках по двадцать су, которые ей приходилось давать таким же беднякам, как она сама, в темной комнате при лавке, о занятиях немецким языком в обмен на уроки французского, о нелепых требованиях родителей, о молоденькой ученице, страдавшей ожирением, — с ней надо было заниматься во время прогулки и без устали водить ее по улицам, от площади Звезды до Бастилии, повторяя неправильные глаголы под холодным ветром и дождем. Так тянулись долгие годы нужды, лишений, унизительной бедности; г-же Эпсен приходилось носить старые, линялые платья, жертвовать завтраком, чтобы сберечь шесть су на омнибус, вплоть до того дня, когда она поступила учительницей в пансион г-жи де Бурлон… модный, дорогой пансион, где воспитывались дочери банкиров и богатых коммерсантов-Леони Ружье, ныне графиня д'Арло, Дебора Беккер, ставшая впоследствии баронессой Герспах. Там же училась эта странная, красивая девушка Жанна Шатлюс, ревностная протестантка, которая всегда носила с собой карманную Библию и на большой перемене во дворе вела со своими подругами долгие беседы о религии. Ходили слухи, что она скоро обвенчается с молодым миссионером и вместе с ним уедет в Африку обращать в христианство басутов. И вдруг Жанна неожиданно ушла из пансиона, а через три недели стала… супругой г-на Отмана.