Страница 6 из 70
Мишель передает ему небольшой сверток. Потом бросает свой плащ на массажный камень, садится на него и вынимает письменные принадлежности.
— Но сначала схожу домой и переоденусь, — добродушно добавляет Камиль.
Мишель, не поднимая глаз, начинает рисовать утопленницу.
Судья с восхищением наблюдает за тем, как на бумаге появляется красивый, выполненный углем рисунок. Ему приходит в голову мысль, что он практически ничего не знает об этом человеке, за исключением того, что тот не женат и живет с овдовевшей матерью в еврейском квартале Галата. Они вместе ходят в кофейни и клубы, сообща обсуждают все насущные проблемы, однако Мишель не допускает Камиля в свою личную жизнь.
Они учились в одной школе и знали друг друга в лицо, однако принадлежали к разным кругам. Мишель, чей отец торговал полудрагоценными камнями, получил стипендию и обучался в престижной имперской школе Галатасарай. Дети богатых мусульман, евреев, армян, греков, а также сыновья жителей отдаленных провинций империи вместе склоняли головы над учебниками истории, логики, физики, экономики, международного права. Они изучали также греческий, латинский и, конечно же, османские наречия, включающие в себя персидский, арабский и турецкий. Никакие классовые преграды не разделяли Камиля и Мишеля, просто у них были разные интересы.
Вскоре после того, как его назначили на должность, Камиль шел вверх по узкой улочке, направляясь к зданию суда, и вдруг какой-то человек вскочил из-за столика кофейни и приблизился к нему. Паша тотчас узнал яркие цвета одежды и спортивную поступь своего одноклассника. В тот вечер они долго сидели в кофейне. Пили кофе, курили кальян, также называемый наргиле, обменивались новостями и рассказывали о том, чем занимались после окончания школы. Мишель учился на врача в Имперском медицинском институте. А Камиля отобрали из числа самых способных юношей для обучения во Франции и Англии. Там их готовили к работе в новых, только что вводимых в стране светских судах, идущих на смену мусульманским, где вершили дела старейшины. Мишель предложил товарищу свои услуги и стал полицейским врачом. Мишель отлично знал свой район, что способствовало раскрытию нескольких запутанных преступлений. Он также познакомил судью с Большим базаром, целым городом крошечных лавок под одной крышей, окруженных множеством мастерских, которыми владели выходцы из разных уголков огромной империи. Отец Мишеля и его родственники в двух поколениях торговали здесь.
Камиль останавливается под аркой выхода и хочет сказать почтительные слова прощания, но умолкает, не желая нарушать раздумья Мишеля.
Судья поворачивается и идет по гудящему эхом вестибюлю. Останавливается возле бассейна, поворачивает металлический кран и моет руки холодной водой. Мыла нет, тем не менее он чувствует облегчение. Стряхивает воду с рук и шагает вперед в темноту. На пороге его на мгновение слепит яркий солнечный свет.
Все еще ощущая холод в руках, Камиль садится верхом на лошадь и скачет вверх по холму мимо деревни по направлению к лесу. Здесь утреннее солнце нежно струит свои лучи среди зеленых деревьев. Неистово заливаются птицы. То и дело воздух прорезают пронзительные крики ребятишек.
Выехав из леса на дорогу, судья пришпоривает лошадь, и та мчится галопом.
Глава вторая
КОГДА ДУЕТ ЛОДОС
Каждое утро мой дядя Исмаил-ходжа клал в рот сваренное всмятку яйцо и сидел неподвижно, опустив глаза. Он не разжевывал его до тех пор, пока яйцо вдруг куда-то не исчезало. Только когда мне исполнилось двадцать лет, я поняла суть происходящего. Ожидание обостряет удовольствие. Однако в то время я была девятилетним ребенком и сидела за столом как привязанная, боясь и слово промолвить. У дядюшки Исмаила был всегда один и тот же завтрак — черный чай в стакане, сделанном в форме тюльпана, кусочек белого хлеба, горсть вымоченных в рассоле черных оливок, кусок козьего сыра, маленькая чашка кислого молока и стакан сыворотки. Все съедалось и выпивалось в указанном порядке. Потом приходил черед яйца, которое до поры, очищенное, подрагивающее, блестящее, белое, с синим отливом, лежало на зеленоватом блюдце. Желток просвечивает в виде темного полумесяца. Мой дядя ест медленно и методично, не произнося при этом ни слова. Затем бережно берет в руку яйцо. Его пальцы врезаются в плотную серединную часть. Он поднимает дрожащую мякоть и подносит ее ко рту. Осторожно кладет на язык, стараясь не повредить зубами. Затем сжимает яйцо губами, опускает глаза и сидит тихо до тех пор, пока оно чудесным образом не исчезает. Я никогда не видела, чтоб он жевал или глотал его.
Во время завтрака мама всегда находилась на кухне. Мыла тарелки, заваривала чай. Слуги не жили в доме дядюшки Исмаила, и мама сама готовила завтрак. Затем приходили повар с подсобником и начинали варить обед. Когда я спрашивала маму, почему дядя Исмаил держит яйцо во рту, она только отворачивалась и продолжала заниматься своими делами.
— Я не знаю, о чем ты говоришь. Не задавай глупых вопросов, Янан, и пей свой чай.
Дядя Исмаил был братом моей матери. Мы жили в его доме, потому что папа взял себе вторую жену, куму, и мама переехала из нашего большого дома в Нишанташе, где отец живет теперь с тетей Хусну.
Дом дядюшки Исмаила двухэтажный. Симметричные деревянные флигели выкрашены в красный цвет. Он располагается в саду на берегу Босфора, неподалеку от деревни Шамейри. За домом — лес, в котором растут платановые деревья, кипарисы и дубы, украшающие крутые холмы. Постройка стоит на узкой прибрежной полосе, а за ней на взгорье зеленеет густой лес. Перед нами открывается широкая сверкающая гладь Босфора, чье течение извивается и изгибается, словно живое существо. Иногда из воды выпрыгивают дельфины, образуя над собой радужный свод брызг. Цвет воды постоянно меняется под воздействием неких сил, чью природу я не понимаю. Вода то маслянисто-черная, то приобретает бутылочно-зеленый цвет, а в редкие волшебные дни становится такой прозрачной, что мне кажется, смотри я в нее подольше, и передо мной откроется морское дно. Когда море становится таким чистым, я лежу на теплых камнях, свесив голову вниз, и слежу за быстрыми движениями серебристых рыбок. Иногда я замечаю, как под ними проплывают тяжелые прохладные тела больших рыб. В зыбучих песках внизу мне видятся бледные лица мертвых принцесс. Глаза плотно закрыты, но губы слегка приотворены, как будто они хотят выразить протест против печальной участи, уготованной им жестокой судьбой. Прошитые золотом халаты не дают им подняться со дна. Нежные ручки, унизанные кольцами с огромными изумрудами и бриллиантами, прикованы к песку. Черные волосы развеваются в водных потоках.
В холодные дни я лежала на диване с подушками в павильоне, стоящем в саду, и читала. Постройка состояла из одной комнаты с высоким окном, выходившим на пролив. Груда матрасов и стеганых одеял хранилась там для гостей, которые предпочитали спать в павильоне жаркими ночами. Зимой деревянные ставни предохраняли строение от холодных ветров, а жаровня обеспечивала теплом и горячей водой для чая, хотя мало кто испытывал желание ночевать там с наступлением холодов.
Мама жаловалась на то, что здесь она лишена общения с подругами и не может вести светский образ жизни. Путь до Стамбула на повозке, запряженной волами, или на лодке по морю был неблизкий, и вряд ли стоило отправляться в такую даль для того, чтобы выпить чашку кофе и поболтать со знакомыми. Паром шел до столицы два часа и причаливал к северу от наших мест, в Эмиргане. Потом еще приходилось час добираться до города в экипаже. Не многим дамам мужья разрешали оставаться там на ночь. И только летом, когда знатные женщины приезжали на Босфор и жили на виллах или ялах, мы имели счастье общаться с ними. Но мне очень нравился дом дяди Исмаила. Мне разрешали гулять по саду под присмотром Халила, нашего старого садовника, а позднее под пристальным взглядом мадам Элиз, моей французской гувернантки и учительницы.
В первые годы жизни в Шамейри папа навещал нас раз в неделю и уговаривал мать вернуться к нему. Я слышала, как они спорят за деревянными резными дверями приемной. Он обещал купить ей дом, чтобы она не обременяла брата. Я прижимала ухо к двери, но так и не услышала, что ответила на это предложение мама. Теперь я думаю, что отцу было стыдно перед родственниками и знакомыми из высших слоев общества из-за того, что жена не хочет жить под крышей его дома. А матери придавал сил ее тихий протест. Переехав в дом отца или даже в жилище, подаренное им, а не в Нишанташ, где он жил с тетей Хусну, мать тем самым признала бы ее право называться женой.