Страница 25 из 50
«Может, тебе в баню сходить?» — шутил в ответ Кузя.
«Грубый ты человек. Грубый и невоспитанный, — ворчал в следующем послании тот, — даже писать тебе неохота».
Но переписка продолжалась со все нарастающей силой больше двух долгих недель. Прервалась она только в тот день, когда Слободкин и Кузя одновременно оказались в батальоне выздоравливающих. Это еще не боевая часть, но в коридорах уже не разит тошнотворной микстурой, а главное сапоги! Теперь под ними твердая почва. И друг рядом — койка к койке. «Еще не в воздухе, но уже и не на земле», — смеялся Кузя, вспоминая, как последний раз взлетал перед ним ТБ-3. Конечно, не на земле! Теперь настоящим боем пахнет. Парашютным.
На медицинской комиссии Слободкин дышит как можно более ровно и спокойно. До того старается, что пульс у него становится учащенным, словно после хорошего кросса. Доктор сдвигает на лоб очки, внимательно смотрит ему в глаза.
— Это что ж? Волнуемся?
— Волнуемся.
— Вы волнуйтесь, да меру знайте. Так ведь только на нестроевую вытянете.
— Товарищ военврач…
— Дышите!
Хриплые, лающие вздохи вырываются из груди Слободкина.
— Как спали сегодня?
— Не спалось совсем что-то.
— Оно и видно. Нервишки, значит. У парашютистов нервов быть не должно.
Доктор пошевелил лежавшими перед ним бумагами, еще раз поглядел на Слободкина, потом на Кузю, который покорно стоял рядом.
— А ребрышки надо бы подубрать.
— Только не на этом харче! — почувствовав, что вопрос решается в его пользу, осмелел Слободкин. — Два месяца не ели, и тут не еда.
— Тут не санаторий, — вежливо отпарировал доктор.
— Мы это заметили, — опять съязвил Слободкин. Доктор снова углубился в свои бумаги. Помолчал, постучал остро отточенным карандашом по столу.
— Ну, вот что я вам скажу. Наберитесь, Слободкин, терпения.
Первая же ночь в батальоне выздоравливающих прошла тревожно.
«Может, и в самом деле нервишки? — спрашивал сам себя Слободкин. Раньше, бывало, спал по команде. Теперь всю ночь глаз сомкнуть не могу. Где Ина? Что с ней? Посчитал бы сейчас мой пульс доктор!»
И Кузя тоже беспокойно ворочался без сна. Под утро не выдержал, решил выйти в курилку. Нагнулся пошарить под койкой сапоги и замер от неожиданности — такие же сапоги, как его, стояли и возле койки соседа, и у следующей за ней, и так до самой двери. Точно выравненные, как по струнке, пятками вместе, носками врозь.
Кузя видел только сапоги, но впечатление было такое, будто все солдаты уже в строю — стоят, застывшие по команде «смирно». Тихо, настороженно стоят, лишь легкое, спокойное дыхание слышится…
Кузе не хотелось шевелиться. Долго лежал, свесившись с койки почти до самого пола, и все глядел на сапоги.
— Ты что? — сквозь дрему спросил Слободкин.
— Ничего. — Кузя еще раз глянул на воображаемый строй. — Завалилось вот кресало куда-то, никак не могу отыскать.
— У меня есть. Вставай, покурим.
— Скоро подъем?
— Через час.
— Еще всласть накуримся.
— На что ты все-таки уставился там? — Слободкин проследил взглядом за тем, куда так пристально смотрел Кузя.
— Больно красиво сапоги стоят. Ровно, как по линеечке.
— В каждой роте есть свой Брага, наверное. Иначе б так не стояли.
Они вышли, осторожно ступая по узкому проходу между койками. Закурили.
— Интересно, где он сейчас? — спросил Слободкин.
— Кто?
— Брага.
— Там. Далеко.
— А Поборцев?
— Тоже хороший человек.
— И Коровушкин, и Хлобыстнев.
— Все хорошие.
— Только не надо о них так. Они не сплошают, будь уверочки.
— У Верочки?
Пословица такая в нашей школе была. Будь уверен, словом.
— В школе? Ах, да, да, Ина еще говорила…
Кузя был не виноват, Слободкин сам завел этот разговор.
— Интересно, ее-то судьба куда забросила?
— Кого?
— Ну не школу же.
— У своих родственников в деревне, наверное. Адреса, жаль вот, не знаю.
— Эх ты! — вырвалось у Кузи откуда-то из самого сердца. — Подумай, может, вспомнишь.
— Не знаю, говорят тебе, никогда и не думал, что пригодится. А хочешь скажу тебе, что сейчас она делает?
— Скажи.
Слободкин посмотрел на часы.
— Пишет письмо. Она всегда в это время мне письма писала. На каждом дату и время ставила: такое-то число, семь часов ноль-ноль минут.
— Ты это серьезно?
— Совершенно серьезно.
— А ты, пожалуй, прав. Сидит где-нибудь в уголочке и пишет.
— Утешить хочешь? — недоверчиво поглядел на приятеля Слободкин.
— Чудик ты, Слобода. Тебе такое счастье выпало, все тебе завидуют, а ты?…
— В ней-то я не сомневаюсь. Я тебе про твои насмешки говорю.
— И опять чудик. Еще раз совершенно серьезно: сидит сейчас и пишет тебе письмо.
Слободкин еще не очень доверчиво, но уже не сердито посмотрел на Кузю.
— Покурили?
— Покурили.
— Вышли на минутку, а проболтали чуть не целый час. Вот-вот побудка.
Когда приятели отворили дверь из курилки, в нее ворвался зычный, прополоснутый холодным утренним воздухом голос дневального:
— Подъем!
«Совсем как в первой роте», — подумал Кузя.
— Совсем как у нас в первой! — сказал Слободкин. Морщась и слегка покряхтывая от не совсем еще заживших ран, поблескивая в полумраке белыми бинтами, вставали солдаты. Вставали быстро, словно боясь отстать друг от друга. Одевшись, выбегали во двор — строиться. Там их ждал уже старшина. Сапожки на нем, как у всех старшин, хромовые, куценькие. Прошелся перед выравнявшимся строем, будто бы еще полусонно поглядел на заспанные лица бойцов. И вдруг:
— Смирно! По порядку номеров рассчитайсь!
— Первый.
— Второй.
— Третий…
— На месте шагом марш! Запе-вай!
Слова песни шевельнули облетевшие ветви деревьев, густо посаженных вдоль казарменного забора. Тяжелые капли упали с них к ногам солдат.
В батальоне выздоравливающих начался новый день.
― НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ… ―
(повесть)
Глава 1
Под тяжелым осенним дождем, в плащ-палатках с низко надвинутыми жесткими капюшонами, они быстро шли к самолету. Холодная ночь пахла прелой травой и бензином. Сергей Слободкин на ходу жадно ловил эти запахи, полные для него особого значения. Кончалась, вернее, кончилась его временная цивильная жизнь, и теперь, уже по «второму заходу», начиналась снова боевая, к которой так рвался после ранения. Рвался сперва из госпиталя, потом с авиационного завода, потом с комсомольской работы в Москве. В результате долгих мытарств просьба его удовлетворена, он включен в состав группы для выполнения задания в тылу противника.
Конечно, группа — не родная десантная рота, с которой пройдено столько дорог. Теперь «рога» будет поменьше, всего из трех человек составилась, но подразделение боеспособное вполне. Взять хотя бы старшого, Плужникова. Успел тоже на фронте побывать. Ранен, прыгал с парашютом, и даже не один раз. Некоторыми навыками десантника овладел в парашютном кружке второй участник группы — Николай Евдокушин. В боях, правда, не участвовал, но зато «зажигалки» на крышах Москвы тушил, а это школа, и еще какая! Кроме того, успел стать хорошим радистом, что и сыграло решающую роль при назначении Николая в группу.
О нем, Слободкине, и говорить нечего. Отведал свинца и огня в самые первые дни войны, фронтового опыта накопил — на всех троих хватит в случае чего. Словом, с заданием они справятся, чего бы это ни стоило, хотя собирались спешно, не успев толком продумать всех деталей операции и даже поближе познакомиться друг с другом. Многого не успели. Обмозговать бы спокойно втроем еще раз все предстоящее, да где там! Второпях с друзьями из главного комсомольского штаба на Маросейке не успели попрощаться как следует. Но его, Слободкина, вины в том не было, как не было вообще ничьей вины. Война есть война. Крутит-вертит любым человеком, как хочет…