Страница 4 из 5
Ахавни попрощалась с Мануком-агой, и старик тут же отправился на поиски кормилицы.
Дабы не наскучить читателю, я также расстанусь с Мануком-агой, который на каждом шагу будет встречаться со своими знакомыми и рассказывать им или о выборах в квартальный совет, или о мучительном разрешении жены дьячка Мартироса, или о приезде Абисогома-аги в столицу.
3
У нас давно ведётся, что многие из уезжающих во Францию или в Германию для продолжения образования, возвратившись на родину приезжают в нашу столицу, чтобы подыскать себе невесту. Абисогом-ага, как мы уже говорили, приехал в Константинополь именно с этой целью. Читатель помнит также, что Абисогом-ага настолько был поглощён вопросом своей женитьбы, что не заметил шедшего к нему навстречу ишака и столкнулся с ним. Нас могут спросить: а ишак, столкнувшийся с Абисогомом-агой, тоже собирался жениться, коль скоро прямо перед собой не увидел такого крупного пешехода? Те, кто более или менее знаком с историей, знают, вероятно, что ишаки, один из предков которых во времена оны лицезрел ангела, нас, смертных, решительно ни во что не ставят и хотят, чтоб мы всегда беспременно уступали им дорогу. Ежели б Абисогом-ага был сведущ в истории или хотя бы не думал в тот момент о женитьбе, он, несомненно, посторонился бы при встрече с этими существами, которые к тому же, благодаря своим ушам, имеют честь быть представителями царя Мидаса…
Расставшись с ослами, Абисогом-ага стал обращаться к встречным прохожим, осведомляясь о местонахождении улицы Цветов, – дом, где ему рекомендовал остановиться один его трабзонский приятель, находился на упомянутой улице. Этот приятель неделю назад и уведомил письмом Манука-агу, что Абисогом-ага намерен некоторое время жительствовать у него… Абисогом-ага, согласно ответам прохожих, переходил из одной улицы в другую, иногда по рассеянности забредал в тупики и, натурально, с одной стороны, сердился, а с другой – опасался, как бы носильщики не исчезли вместе с его постелью и сундуками, хотя и был наслышан об их порядочности.
Проблуждав более часа по улицам Пера, Абисогом-ага наконец всё же попал на улицу Цветов, которую, к слову сказать, не следует путать с одноимённой улицей, сгоревшей во время пожара в Пера в тысяча восемьсот семьдесят… не помню уж, каком. А называлась она улицей Цветов потому, что на ней под окнами всех домов круглый год красовались клумбы.
– Нумер 2 который? – обратился наш новоприезжий к супруге Манука-аги, ожидавшей у ворот своего дома прихода мужа.
– Этот и есть. Добро пожаловать, Абисогом-ага.
– Сундуки и постель принесли?
– Принесли, Абисогом-ага, пожалуйте в дом. Если желаете немного отдохнуть, посидите пока вот в этой комнатке, сказала хозяйка, показывая рукой на маленькую каморку в нижнем этаже.
– Устал я, там и посижу.
– Воля ваша, Абисогом-ага, наш дом – ваш дом, располагайтесь.
– Благодарствую.
Абисогом-ага вошёл в комнату в сопровождении хозяйки дома, державшей в вытянутой руке гаснущую лампу.
– Как живёте-можете, Абисогом-ага? Как ваши домашние?
– Ну и слава богу. А как детки ваши, Абисогом-ага? Небось уж в школу ходят?
– Детей не имею.
– Что супруга ваша поделывает?
– Супруги у меня нет.
– Вы неженатый, Абисогом-ага?
– Да.
– Вот и прекрасно, подыщем здесь для вас хорошенькую барышню, и сделаетесь вы, Абисогом-ага, константинопольцем.
– Я тоже подумываю… но сперва пообедал бы я, с утра ни крошки во рту не было.
– Прекрасно, прекрасно, Абисогом-ага, сейчас принесу вам поесть.
Хозяйка вышла из комнаты гостя и, открыв входную дверь, стала у порога, в надежде, что Манук-ага, который, как известно читателю, отправился искать кормилицу, вот-вот вернётся.
Оставшись один, Абисогом-ага взял в руки лежавшую на подушке толстую книгу «Щит духовный» и принялся её перелистывать, но поскольку наголодавшийся человек не в состоянии читать книгу, как не в состоянии и писать книгу, то он положил «Щит духовный» на место и начал, вздыхая и охая, ходить из угла в угол.
– Умоляю вас, Абисогом-ага, чувствуйте себя как дома, – сказала хозяйка, входя к гостю, – и ни о чём не беспокойтесь.
– Я и не беспокоюсь, только вот голоден я, пообедать хотел бы.
– Обед варится, сейчас пойду принесу, – сказала хозяйка и снова пошла и встала у порога.
– Что за женщина! – произнёс Абисогом-ага, как только та закрыла за собой дверь. – Морит меня голодом и сама же просит, мол, ни о чём не беспокойся. Но какое же спокойствие может быть у голодного человека?
– Считайте, что я будто сестра ваша или дочь ваша, – сказала шестидесятилетняя супруга Манука-аги, снова входя к гостю. – Не стесняйтесь, если хочется чего, скажите – я принесу.
– Благодарствую…
– Я делаю всё, чтобы мои гости не чувствовали в этом доме никакого стеснения.
– Понимаю, но, кроме обеда, сейчас мне ничего не нужно.
– Обед вот-вот доварится, не беспокойтесь, умоляю…
Хозяйка продолжала бы эти переговоры, но в это время входная дверь скрипнула, и она поспешно вышла, чтоб взять у супруга принесённые им покупки и наконец… сварить обед.
– Мир дому сему! – громко сказал кто-то, входя в дверь. Как и следовало ожидать, вошедший был священник: в подобных случаях выражение «мир дому сему» обычно употребляют только лица духовного звания.
– Милости просим, святой отец, – ответила хозяйка.
– Как живёте, хозяюшка, хорошо, надеюсь?
– Слава богу, святой отец.
– Манук-ага недавно встретился мне на улице, сказал, что у вас гость, я и пришёл засвидетельствовать своё искреннее почтение.
– Рада видеть вас, пожалуйте в дом, – сказала хозяйка, показывая рукой на келью, где Абисогом-ага продолжал переживать своё вынужденное голодание.
Священник вошёл.
Абисогом-ага встал.
– Добрый день, Абисогом-ага.
– Добро пожаловать, святой отец.
– Аз грешный, узнав о приезде вашего степенства, спешно явился осведомиться о вашем драгоценном здоровье. Каково поживаете, Абисогом-ага?
– Хорошо.
– Пусть вам всегда будет хорошо. Да сподобит господь усопших ваших царствия небесного, а здравствующих долголетней жизни.
– Благодарствую. А как ты, святой отец? Всё ли у тебя благополучно?
– Справляйтесь не о нашем благополучии… Спрашивайте, благоприятствует ли время?.. Да бережёт господь бог паству нашу, – когда народ живёт в довольстве, тогда и пастыри его сияют радостью.
– Правда, святой отец, – ответил Абисогом-ага, не спуская глаз с двери, другими словами, всё ещё лелея надежду отобедать.
– Время ныне плохое, душа-человек, и народу приходится трудно, и по этой причине усердие его день ото дня уменьшается.
– Правда, святой отец.
– Но что поделаешь… Можем ли мы исправить это положение? Нет, мы не в силах, и нам остаётся одно – терпеть… И священное писание нам говорит: блаженны кроткие, ибо они обретут покой.
– Воистину.
– И если устанем терпеть, то возропщем… И пророк говорит: возропщете – согрешите.
– Да, да, – подтвердил Абисогом-ага, который не улавливал слов священника и которому присутствие его было в тягость, поскольку, как мы знаем, кроме обыкновенной пищи, пока ничего не хотел.
– Ибо не хлебом единым жив человек, но и словом божьим, – произнёс нараспев священник и, вынув из-за пазухи табакерку, взял двумя пальцами щепотку нюхательного табака, втянул в ноздри, потом поднёс табакерку Абисогому-аге и сказал:
– Угощайтесь, любезнейший.
Абисогом-ага с благодарностью принял табакерку и сделал маленькую понюшку.
– Вы мало взяли, понюхайте, пожалуйста, ещё разочек, нюхательный табак вещь невредная.
Абисогом-ага нюхнул ещё раз – чтобы разговор не затянулся.
– Отчего же вы не понюхаете как следует, Абисогом-ага? – повторился гость.
– Благодарствую, святой отец, нет у меня этой привычки.
– Прошу вас, уважьте просьбу, понюхайте ещё.
«Вот прилип!» – подумал Абисогом-ага и ещё немного понюхал.