Страница 84 из 108
— Всё, мой дорогой, — сказала она, повернувшись к нему и гладя его волосы. — Ты забываешь, что эти люди бедны. Им нужен заработок, чтобы покупать еду, одежду для детей. Ты никогда не думал о деньгах, потому что имел их. Бедные же не думают ни о чём другом. Они бы слушали твою игру и думали о своей работе. Они бы никогда не пошли против совета, даже если бы «Страсти» были написаны самим Богом. Всё, чего ты добьёшься, — это сразу настроишь против себя весь совет.
— Может быть, ты права.
Она таки была права, и ему пришлось признать это со смесью восхищения и раздражения: восхищения оттого, что нашёл в ней реалистично мыслящего, благоразумного союзника, раздражения оттого, что сам оказался непрактичным и безрассудным.
— Что же ты тогда предлагаешь?
— Ещё не знаю. — Сесиль говорила, не глядя на него. Она убрала руку с его головы и прижала палец к подбородку — знакомый жест, означающий глубокую задумчивость. — Пока просто занимайся своим делом. Будь приветлив со всеми. Не говори ни слова о «Страстях» до концерта месье Шопена.
— Он будет на следующей неделе.
Сесиль кивнула.
— К этому времени мы что-нибудь придумаем. Или всё как-нибудь образуется.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что с нами Бог.
Она сказала это с покоряющей простотой, и он снова позавидовал её безоглядной вере.
— Давай на это надеяться, — произнёс он убеждённо.
— Так и будет, вот увидишь. — Она посмотрела на него распахнутыми голубыми глазами. — А я пока могла бы начать что-нибудь делать. Я наверняка смогу чем-нибудь помочь. Согласна на любую работу.
Феликс был тронут её желанием помочь, готовностью к самопожертвованию ради дела, которое мало для неё значило.
— Ты очень хорошая, — проговорил он с нежной снисходительностью, с какой отклоняют искренние, но бесполезные услуги ребёнка. — Я ценю твоё желание помочь, но боюсь...
— Я могу переписывать ноты, не правда ли? — предложила она, испугавшись собственной дерзости. — Ты мне покажешь, а я буду очень внимательна и сначала буду переписывать очень медленно.
Как он мог сказать ей, что переписывание нот — это искусство, что она запутается в лабиринте диезов и бемолей, в половинных, четвертях и восьмушках? Как он мог противиться призыву этих голубых глаз, теперь таких робких и молящих?
— Это было бы замечательно, — заверил он её, вложив в свои слова весь энтузиазм. — Просто замечательно... Но придётся переписать массу нот. Партии для певцов, для музыкантов. Кипы нот.
— Может быть, завтра, перед тем как уйти в консерваторию, ты дашь мне две или три не очень трудные страницы и, когда вернёшься, я покажу тебе, что сделала?
Помимо желания Феликса часть уверенности Сесиль пробилась сквозь стену его сомнений. Он больше не был одинок. У него был союзник — разумный, трудолюбивый, преданный до самой смерти... Первый робкий шаг к исполнению «Страстей» был сделан. Иоганн Себастьян Бах совершил свой первый переход...
— Я хочу тебе кое-что сказать, — прошептал он ей на ухо. — Я люблю тебя.
Она припала к нему жестом одновременно беззащитным и победным. Жестом беспомощного подчинения, который веками означал победоносную сдачу Женщины.
— Кстати, — заметил он в этот вечер, — не помню, говорил ли я тебе, но, до того как я поехал в Дрезден, Шмидт попросил меня дать ему один из хоров «Страстей». Он президент какого-то вокального общества. Они репетировали в моё отсутствие, и он хочет, чтобы я пришёл их послушать.
— А мне можно тоже пойти?
— Тебе?
— А почему нет?
— Ну...
Он поднял её на руки.
— Предупреждаю, это довольно-таки пёстрое сборище.
— Весь мир пёстрое сборище, не правда ли?
Она не могла продолжать, потому что он зажал ей рот поцелуем.
Концерт Шопена имел большой успех. Слухи о его любовной связи со знаменитой романисткой — ужасной дамой, которая курила, ходила в мужской одежде и писала книги о праве женщины на любовь, — создали вокруг его имени восхитительный аромат греха и вызвали ажиотаж в билетных кассах. Когда Шопен появился на сцене Гевандхауза, меланхоличный и элегантный, в сорочке с жабо и во фраке, то подтвердил всеобщие подозрения. Полногрудые матроны Лейпцига услышали в его музыке завуалированные полутона ласкающей порочности и реагировали с большим энтузиазмом.
Он начал со своих изысканных вариаций на тему Моцарта «La ci darem» и продолжил многочисленными собственными сочинениями. Слушатели были очарованы. Под его шепчущие ноктюрны старые девы мечтали за прикрытыми веками о романах, которых у них никогда не будет, и аплодировали со страстью, с влажными от слёз глазами. Во втором отделении исполнялся Концерт фа минор. Феликс дирижировал оркестром, и два друга разделили овацию, которую аудитория устроила им в конце выступления.
На бис они сыграли дуэт для двух фортепьяно, который Лист написал на одну из мелодий Феликса.[122]
На. сцену вкатили второй рояль. И снова, как в далёкие и туманные дни в мансарде Шопена в Париже, они оказались напротив друг друга, разделённые двумя огромными концертными роялями. Их глаза встретились, и Шопен улыбнулся своей печальной улыбкой, когда в их памяти блеснуло воспоминание о весёлой и глупой юности.
— Поехали! — сказал он, поднимая над клавиатурой тонкую, изящную руку.
После этого не было ничего, кроме журчания арпеджио, хроматической скачки и ударов аккордов — знакомое пианистическое безумство Листа, которое околдовывало слушателей, как никакая другая музыка. Последние аккорды потонули в громе аплодисментов.
Поскольку Шопен уезжал, Сесиль после обеда извинилась и вышла, и двое мужчин остались одни в кабинете, расслабившись в креслах, забыв о напряжении концерта. Они говорили мало, чувствуя, что слова им не нужны. Достаточно было быть вместе. Молчание не ослабляет дружбу.
Шопен поведал Феликсу конец своего романа с Жорж Санд.
— Это было ужасно, — сказал он своим приглушённым голосом. — Когда любовники порывают отношения после долгого романа, кажется, что они хотят похоронить свою любовь в грязи.
— Каковы твои планы? — спросил Феликс, чтобы переменить тему.
Шопен пожал плечами со славянским фатализмом.
— Не знаю. В Париже дела обстоят очень плохо. Ходят слухи о революции, и многие мои ученики уже убежали за границу. Я почти так же беден, как тогда, когда приехал. Мисс Стирлинг, одна из моих немногих оставшихся учениц, предложила организовать серию частных концертов в Англии. Я, возможно, поеду, если у меня будут силы. — После долгой паузы он добавил: — Ты заметил, что в конце концов именно Англия приходит на помощь бедствующим музыкантам?
Феликс кивнул:
— Даже Бетховен должен был просить аванс в Лондонской филармонии.
— И самое странное — получил его, — улыбнулся Шопен.
И снова молчание. Спустя несколько минут они поднялись в свои комнаты.
На следующее утро Феликс проводил Шопена на станцию. Когда почтовая карета загромыхала по дороге в Париж, Шопен помахал ему из окна, и внезапно Феликс почувствовал, что исчезающий экипаж увозит его друга из жизни.
Он оставался в плохом настроении весь день, но Сесиль приободрила его, показав свою работу. С терпением муравья и бесконечным усердием она взялась за колоссальную задачу переписывания «Страстей». К его удивлению, её работа была превосходна. От его комплиментов её глаза засветились радостью.
— Мне нравится переписывать ноты, — заявила она. — Это заставляет чувствовать себя полезной.
В тот вечер, вставая из-за обеденного стола, он схватил её за руку и притянул к себе:
— Сегодня — никакой работы, дорогая. Сегодня вечером мы будем слушать певцов Германа Шмидта. И не вини меня, если будешь шокирована. Я предупреждал тебя, что они люди не твоего круга.
— Посмотрим.
Была ясная, холодная ночь, и супруги решили идти пешком. Спустя полчаса они уже утрамбовывали снег на окраине города. Наконец они наткнулись на него — длинное кирпичное здание в конце большого двора. Его окна светились в ночи жёлтыми огнями.
122
Рукопись этого сочинения Ф. Листа была утеряна.