Страница 106 из 108
— Риман? — повторил он шёпотом. В его памяти вспыхнуло воспоминание. — Конечно же это Нина... Она здесь?
— Да, вместе с мужем. Он здесь по делу. Она сказала мне, что он собирается строить новую железную дорогу.
Феликс умело вытер лезвие бритвы.
— Ах, Нина! Это была женщина для меня. Как жаль, что она меня отвергла и я был вынужден удовлетвориться дочерью пастора.
Она улыбнулась. Это была настоящая шутка, та, от которой в его глазах загорелись озорные искорки.
— Если ты не поторопишься, дочь пастора...
Её прервал звук широких шагов, сопровождаемых тяжёлым пыхтением. Они обернулись как раз вовремя, чтобы увидеть Карла Клингемана, протискивающегося в дверь cabinet de toilette[126].
— Клянусь, мадам, — запыхтел он, не обращая внимания на Феликса, — моя дружба с вашим мужем принесёт мне раннюю и несвоевременную кончину. — Он достал из кармана носовой платок и вытер своё широкое, жизнерадостное лицо. — Почему он не ведёт спокойную, тихую жизнь, как я? Я никогда не зная, должен я платить ему дань восхищения или посадить его под арест.
— Когда ты приехал? — вмешался Феликс, рассекая воздух бритвой, словно собирался убить Карла.
— Что это за разговоры об аресте, герр Клингеман? — поинтересовалась Сесиль.
— Ничего. Ерунда, — быстро вставил Феликс подчёркнуто небрежно. — Карл всегда хвастается своими дипломатическими привилегиями. Да если бы он когда-нибудь сделал нечто подобное, — он выразительно помахал лезвием бритвы перед лицом друга, — я бы перерезал ему горло. — И, чтобы сменить тему разговора, повторил: — Когда ты приехал?
— Вчера вечером. И эта проклятая деревня полна народа, так что мне пришлось спать на бильярдном столе.
— Это полезно для твоей души, — наставительно произнёс Феликс. — И держит тебя в хорошей форме.
Сесиль извинилась и вышла. Проходя мимо Карла, она подарила ему одну из своих убивающих наповал улыбок.
— Я бы хотела побольше послушать об этих дипломатических привилегиях, — подмигнула она.
— Если ты ей когда-нибудь расскажешь... — начал Феликс, когда они остались одни.
— Не расскажу. — Карл осторожно опустил своё грузное тело на край ванны, взял понюшку табаку и, сбрасывая частички его со своей гофрированной сорочки, взглянул на друга детства. — Ты, несчастный musiker, — произнёс он с подозрительно блестевшей влагой в выпуклых глазах, — ты всё-таки добился своего, да? Я горжусь тобой, Феликс. Я всегда знал, что ты великий музыкант, теперь я знаю, что ты также великий человек. — Знакомая усмешка вернулась к нему, и он добавил: — Определённо слишком много для одного индивидуума.
— А ты был самым лучшим другом, которого может иметь человек, — растроганно сказал Феликс, не в силах скрыть свои чувства.
— Кстати, — заметил Карл, который, подобно всем сентиментальным людям, ненавидел открытое проявление эмоций, — у меня есть для тебя новость. Достигнув горестного сорокалетнего возраста и впадая в старческий маразм, я решил жениться.
— Замечательно!
— Это единственный опрометчивый поступок, которого я до сих пор ещё не совершал, но ничего не могу с собой поделать. Я подобен скалолазу, загипнотизированному видом Джомолунгмы. Он знает, что почти все, кто пытается забраться на неё, срываются в пропасть, однако лезет снова и снова. Самое поразительное, что я нашёл женщину, которая хочет выйти за меня замуж. Некоторые женщины готовы на всё.
Они поболтали в таком духе ещё немного, пока Феликс продолжал одеваться. Карл рассказал ему о своей невесте, объявив, что свадьба состоится перед Рождеством.
— Веселье сочельника создаёт атмосферу надежды, воодушевляя двоих людей, отправляющихся в такое опасное путешествие, — объяснил он.
Внезапно его тон изменился. Он взял шляпу и сделал несколько шагов по направлению к двери.
— До свидания, Феликс. Отдохни как следует. Ты совсем выдохся. Я не увижусь с тобой после концерта. Ты будешь окружён людьми, а я первым поездом возвращаюсь в Париж. — Карл сделал паузу и пристально посмотрел на друга. — Большая честь дружить с таким человеком, как ты.
Он вышел из комнаты. Феликс слышал, как в коридоре он обменялся несколькими шутливыми репликами с Сесиль. Затем тяжёлый стук его шагов затих.
— Что ты думаешь, рассматривая себя в зеркало?! — воскликнула Сесиль, вбегая в комнату. — Почему ты ещё не готов?
— Я вожусь с этими чёртовыми наградами. Почему бы им не найти чего-нибудь более практичного?
Пока она помогала ему приладить награды на фраке, он наблюдал за её отражением в зеркале. Она была одета как для церковной службы, в шляпке, завязанной под подбородком.
— Ты выглядишь слишком привлекательно, — заметил он. — Может быть, мне не следует позволять тебе сидеть в церкви одной. Особенно когда ты, кажется, без ума от Христофа и его золотой цепи.
Она не обратила внимания на его шутку. Это его обычная манера, и она никогда не изменится. Даже с ленточкой высшего ордена на рубашке он оставался естественным и дурачился. Возможно, только великие люди могут позволить себе быть естественными и говорить глупости, другие должны сначала подчеркнуть свою значительность, напуская на себя напыщенность.
— Дай-ка мне посмотреть на тебя, — сказала Сесиль, бросая на него последний оценивающий взгляд. — Ты очень красивый. — Она поднялась на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. — И я очень тебя люблю.
Прежде чем сойти вниз, они остановились в детской. Приход Феликса вызвал ажиотаж. Карл и Мария, восьми и семи лет, были уже достаточно взрослыми, чтобы сохранить самообладание при виде отца, столь великолепно одетого в такой ранний час. Они официально поздоровались с ним и поцеловали ему руку, очень неловко чувствуя себя в собственных пышных нарядах. Но остальные дети вытаращили глаза, онемев от восторга.
Феликс обернулся к Сесиль:
— Видишь, они не узнают меня. Это всё из-за этих наград. Я говорил тебе, что они пугают людей.
Скоро, однако, лёд был сломан. Феликс опустился на четвереньки, и дети начали водить вокруг него хоровод и захлопали в ладоши, когда он сказал им, что завтра утром они все вместе уедут в новой красивой карете. А в Швейцарии они будут только играть, лазить по горам и ловить рыбу. Дети расцеловали его за это и задали кучу вопросов. Ему хотелось побыть с ними подольше, но Сесиль и слышать об этом не желала.
— Что ты хочешь показать мне в саду? — спросила она, когда они вышли из детской.
— Я не могу сказать. Это займёт слишком много времени.
Они спустились по ступенькам чёрного хода и очутились в зелёной тишине сада, отбрасывая на песок длинные голубые переливчатые тени. Весна уже повсюду вступила в свои права — она была в цветущих яблонях, в побегах травы, в блестевших листьях розовых кустов, в набухших почках.
Феликс наслаждался тишиной. Сесиль шла рядом с ним, чувствуя, как далеки его мысли, украдкой глядя на его профиль, всё ещё поразительно красивый, хотя и трагически исхудалый. Ноздри Феликса раздувались от запаха просыпающейся земли. Он чувствовал утренний ветерок, прохладными волнами обдувающий лицо, глубоко вдыхал аромат молодой листвы и возвращающейся жизни. Да, думал он, пришла ещё одна весна. Самая прекрасная, потому что она последняя. Он знал это и больше не бунтовал. У него была хорошая, счастливая, замечательная жизнь. И он прожил её не зря. Чего ещё может желать человек?
Внезапно они подошли к ней, дойдя до конца сада. В заросшем мхом каменном водоёме на водяной ряби дрожало небо. Иногда поблизости тихо щебетала какая-то птаха, словно разговаривая сама с собой. Вот где она была. Скамья. Обычная парковая скамья...
Он боялся, что Сесиль не узнает её, но она сразу узнала. Она охнула и сжала его руку. Они стояли бок о бок, глядя на скамью.
— Ты и представить себе не можешь, сколько труда мне стоило украсть эту скамью, — сказал он. — Города ни за что не хотят расставаться со своими общественными скамьями. Они следят за ними, считают их, спрессовывают их в цементные блоки. Они не хотят ни продавать, ни отдавать их. В конце концов Танзену пришлось подкупить полицейского — того самого, я полагаю, который первым назвал мне твоё имя. Они вместе разобрали её ночью и вывезли на телеге. Замечательная полиция у вас во Франкфурте, — добавил он, подмигнув.
126
Уборная (фр.).