Страница 47 из 103
Тоня открыла затуманенные глаза.
Да, новые товарищи будут хороши! Но все же не лучше прежних. Нет, нет! Навсегда останутся самыми дорогими для нее школьные друзья!
Вошла мать с торжественным и озабоченным лицом. Она посторонилась и пропустила в дверь высокую бледную женщину.
— Ну-ка платье примерь, Тоня. Мария Гавриловна уже сметала.
Мария Гавриловна славилась как искусная портниха, и Тоня была изумлена, когда отец несколько дней назад сказал Варваре Степановне:
— С платьем Антонины для вечера не вздумайте самодельничать. Путь Мария Гавриловна шьет.
А материя на платье была удивительная. Николай Сергеевич купил ее в городе лет двадцать назад. Был он при деньгах и, бродя по рынку, мгновенно пленился тяжелым шелком цвета слоновой кости, с переливающимися золотыми искорками. Он купил шелк у какой — то старухи, не торгуясь, и, только отойдя, сообразил, что заплатил очень дорого и теперь денег не хватит на необходимые покупки.
Такие приступы расточительности порою находили на Николая Сергеевича. Варвара Степановна ужасалась, но с мужем не спорила. Надо же иногда человеку себя потешить!
Мать никак не могла решиться сшить себе платье из чудесного шелка. Все казалось ей, что в нем она будет излишне нарядная. А когда на свет появилась Тоня, шелк был определен ей, хотя Николаи Сергеевич сердился и говорил, что пока дочка вырастет, шелк истлеет. Но прочная материя не истлела, только слежалась на сгибах глубокими складками, и Мария Гавриловна уверяла, что выбилась из сил, разглаживая их.
— Ну и шелк! — говорила она. — Железный!
Мария Гавриловна вертела девушку то в одну, то в другую сторону. Со скрипом втыкались в упругий шелк булавки.
— Какое длинное! — смущенно говорила Тоня.
— Так и полагается. Вечернее платье.
Наконец Мария Гавриловна слегка оттолкнула от себя Тоню, прищурясь оглядела ее и сказала:
— Ну, идите смотритесь.
Тоня кинулась к зеркалу. Навстречу ей из глубины стекла стремительно выбежала статная девушка с вопрошающими глазами, в блестящем наряде.
Николай Сергеевич, вернувшись с работы, удивился необычной тишине в доме. Он шагнул к порогу спальни и остановился в изумлении. Перед зеркалом стояла девушка в блестящем переливчатом платье. Жадный и требовательный взгляд ее не отрывался от стекла. Две немолодые женщины смотрели на нее с нежным сочувствием и тайной печалью.
— Вона! — сказал Николай Сергеевич. — Какая жар-птица из нашего гнезда вылетает!
Эти слова были первыми пришедшими ему в голову, но тут же он почувствовал, что именно они точно определили минуту. Вот какая девушка выросла из маленькой Тони! Впервые домашние видят ее в новом обличье. А сама она радостно удивлена, и охорашивается, и смотрит на себя, будто не узнает.
Возглас Николая Сергеевича заставил женщин смущенно рассмеяться, а Тоня бросилась к отцу и обняла его:
— Все кончено, папа! Сдала последний экзамен! И… и спасибо тебе за платье. Ты, наверно, знал, когда покупал этот шелк, какое оно будет красивое.
— Ну ясно, знал, — пробормотал Николай Сергеевич.
«Глупенькая!.. — с нежностью подумал он. — Разве в платье дело!»
День, который казался невероятно далеким, чуть заметным огоньком светил издали и, постепенно придвигаясь, заполнил своим сиянием весь горизонт, наконец наступил. Складывался он необыкновенно удачно и счастливо.
Прежде всего, была прекрасная погода, ясная и не слишком жаркая. Утром Тоню разбудила какая-то пичуга. Она села на подоконник и отчетливо прочирикала приветствие. А потом в окно заглянула Женя. Она показалась Тоне очень свежей и красивой.
— Спишь, Тосенька? Как не стыдно! Вставай скорей, с пирогами беда.
— Что? Подгорели? Не подошли?
Тоня мгновенно спустила ноги с кровати.
— Да нет, подошли хорошо и не подгорели. Варвара Степановна сама вынимала. Только носить их в школу некому, все заняты.
— А! Ну, сейчас, сейчас… Какой день-то, Женя! Тебе хорошо?
— Хорошо, Тося, и грустно!
— Понимаю… — тихо сказала Тоня.
Женины глаза медленно наполнились слезами:
— Да… о маме все думается… Я пойду, Тосенька. Ты поторопись.
В доме никого не было. В комнатах стояла та чуточку тревожная, полная легкого воздуха тишина, которая бывает заметна только в большие праздничные дни.
Тоня поплескалась у умывальника, накинула старенькое платье и, залпом выпив кружку холодного молока, побежала к Заморозовым. Там она нашла Варвару Степановну и Мохову. Пироги выстроились на столах и лавках. Какой из них был лучше, Тоне не удалось определить. Все — и круглые, и продолговатые, и аккуратно защипанные маленькие — выглядели красавцами.
С великими предосторожностями, чтобы не повредить их непрочной пышности, пироги понесли в школу. Там в учительской орудовала хозяйственная комиссия. Нина Дубинская вынимала из корзин блестящие, накрахмаленные скатерти. Лиза с повязанной после мытья головой пересчитывала столовые приборы и от радостного нетерпения приплясывала, не забывая, впрочем, покрикивать на мальчиков. В зале украшали сцену цветочными гирляндами, укрепляли портреты и лозунги. Мухамет-Нур расставлял стулья, гардеробщица Маруся чистила дверные ручки, а Митхат со Степой бегали по коридорам с ворохами зеленых веток.
Эта горячая суета так захватила Тоню, что она опомнилась только в пять часов, когда Лиза истошным голосом закричала:
— Кончайте работу, девочки! Одеваться пора!
Тоня, запыхавшись, прибежала домой, наспех проглотила несколько ложек супа и начала собираться.
Девушки заранее сговорились не открывать тайну своих бальных туалетов, чтобы поразить друг друга на выпускном вечере. В раздевалке стоял гомон, в котором преобладали высокие ноты.
— Лиза-то, Лиза! Зеленая, как молодая трава!
— А у Женечки до чего мягкий шелк! Как ложится красиво!
— И мне нравится, что матовый, без блеска.
— Ну-ка, Тоня, покажись!
— Ой, девочки, как замечательно! Вся золотая!
Тоню поворачивали во все стороны, — расхвалили и материю и цвет, и фасон. Она сама так же деловито осмотрела светлозеленое платье Лизы, молочно-белое Женино, голубой наряд Нины и розовый — Мани. А громоздкая, с рябинками на лице Стеша Сухих пришла в алом, как мак, платье и выглядела в нем совсем хорошенькой.
— Все цвета радуги! Ведь это что! — изумился Мохов, разглядывая подруг. — Ты посмотри, староста, — поймал он за рукав Анатолия Соколова, — с какими девушками мы, оказывается, столько времени учились!
— А ты только сейчас разглядел? — задорно откликнулась Лиза, быстро повернувшись к Мохову, отчего взметнулись ее кудри. — Зря, значит, я старалась столько лет тебе нравиться. Пропали все мои труды!
Мохов, очевидно, принял сказанное всерьез и озадаченно посмотрел на Лизу:
— Как же, старалась ты! Изводить меня старалась…
Сидевшие в зале выпускники и гости начали аплодировать, когда семья Кулагиных появилась в дверях. Смущенная Варвара Степановна кланялась во все стороны знакомым, а Николай Сергеевич, приосанившись, расправлял усы.
С этой минуты время для Тони понеслось со страшной быстротой. Каждое мгновенье несло с собой что-то необыкновенно интересное и новое. Хотелось задержать его, чтобы почувствовать все, что творилось в зале, полнее и глубже, но уже наступало иное, столь же волнующее и замечательное.
Тоня вместе с другими хлопала входившим Моргуновым, семье Дубинских, Моховых, Жене с отцом. Потом перед ней появилась какая-то незнакомая нарядная девушка. Она прикоснулась к Тониному плечу и сказала:
— Места для выпускников в середине. Пересядьте, пожалуйста.
Тоня с изумлением узнала в незнакомой девушке Татьяну Борисовну и покорно перешла на указанное место, между Илларионом и Женей. Она снова обернулась к дверям, но они оказались уже закрытыми, а между тем люди продолжали аплодировать, и у всех были взволнованные и добрые лица. Ужаснувшись, что пропустила что-то важное, Тоня обернулась к сцене. Там за длинным столом рассаживались преподаватели и гости. Она едва успела отметить про себя выражение глубокой и гордой радости на лице Сабуровой и улыбку директора прииска, как на сцену вошел Василий Никитич Круглов — секретарь обкома, встреченный шумными приветствиями. Видимо, он только что приехал: лицо его было еще красно от горного ветра. Трудный путь одолела маленькая обкомовская машина, чтобы привезти его на торжество Тони и ее друзей.